– Разве бедность, - продолжал г-н Тибо, - не совместима для истинного христианина со счастьем? А неравномерное распределение земных благ, разве не оно является непременным условием общественного равновесия?

– Безусловно, - выкрикнул Шаль. Он негромко, но торжествующе хохотнул, потер руки и рассеянно буркнул: - В этом-то вся прелесть.

Собрав слабеющие силы, г-н Тибо взглянул на своего секретаря. Его тронуло такое бурное проявление чувств, и приятно было, что его слова встретили столь горячее одобрение. Сделав над собой усилие, он заговорил еще любезнее.

– Я привил вам добрые навыки, господин Шаль. Вы человек пунктуальный и серьезный, и, надеюсь, вы всегда найдете себе работу...
– Он помолчал. Даже если я уйду раньше вас.

Возвышенное чувство, с каким г-н Тибо живописал нищету тех, кому суждено его пережить, невольно передавалось собеседнику, заражало его. К тому же огромное облегчение, которое испытывал г-н Шаль, на миг рассеяло все его тревоги о будущем. За стеклами его очков засиял свет радости.

Он воскликнул:

– В этом отношении, сударь, можете умереть спокойно, я уж как-нибудь выкручусь, будьте уверены! Я, как говорится, на все руки! Мастерю кое-что, и разные там мелкие изобретения.
– Он хихикнул.
– Есть тут у меня одна идейка, да, да... Можно сказать, целое предприятие, и когда вас не станет...

Больной приоткрыл один глаз: удар, по наивности нанесенный Шалем, достиг цели. "Когда вас не станет..." Что имел в виду этот болван?

Господин Тибо открыл было рот, чтобы спросить об этом, но вошла сестра и повернула выключатель. Неожиданно вспыхнул электрический свет. И тут, как школьник, услышавший звонок, возвещающий свободу, г-н Шаль ловким движением руки собрал бумаги, несколько раз дробно поклонился и исчез.

Наступил час промывания.

Сестра, откинув одеяло, уже привычно хлопотала вокруг постели. Г-н Тибо размышлял. Он вспоминал слова Шаля и особенно его интонацию: "Когда вас не станет..." Интонация более чем естественная! Значит, Шаль не сомневался в том, что его, Оскара Тибо, скоро не станет. "Неблагодарный!" - сердито подумал Тибо; и не без удовольствия отдался во власть гнева, желая отогнать от себя этот назойливый вопрос.

– А ну, приступим, - бодро сказала сестра. Она уже засучила рукава.

Задача была нелегкая. Надо было первым делом подсунуть под больного толстую подстилку из полотенец. А г-н Тибо был грузен и ничем ей не помогал, сестра ворочала его, как безжизненное тело. Но каждое движение вызывало в ногах, в пояснице острую боль, которая усугублялась еще моральными страданиями: кое-какие подробности этой ежедневной мучительной процедуры были пыткой для его гордости и стыдливости.

В ожидании результатов, а с каждым днем их приходилось ждать все дольше, сестра Сесиль завела привычку бесцеремонно присаживаться на край его постели. В первое время эта фамильярность, да еще в такой момент, доводила больного до отчаяния, Теперь он уже смирился, возможно, даже радовался, лишь бы не оставаться одному.

Нахмурив брови, смежив веки, Оскар Тибо снова и снова спрашивал себя: "Неужели я так серьезно болен?" Он открыл глаза. Взгляд его с разбегу наткнулся на фарфоровый сосуд, который монахиня поставила на комод, чтобы он был под рукой, и казалось, он, нелепый, монументальный, ждет, ждет нагло. Больной отвернулся.

Воспользовавшись свободной минутой, сестра начала перебирать четки.

– Молитесь за меня, сестрица, - вдруг шепнул г-н Тибо настойчивым и торжественным тоном, отнюдь ему не свойственным.

Закончив читать "Деву Марию", сестра ответила:

– А как же! Я молюсь за вас, сударь, молюсь по нескольку раз в день.

Наступило молчание, но г-н Тибо вдруг нарушил его:

– Знаете, сестрица, я очень болен. Очень... очень болен...
– Он запинался, к горлу подступали слезы.

Монахиня запротестовала, чуть принужденно улыбаясь:

– С чего это вы взяли!

– Просто от меня скрывают, - снова заговорил больной, - но я чувствую, мне не выкарабкаться!
– И так как сиделка не прервала его, он добавил даже с каким-то вызовом: - Я знаю, что долго не протяну.

Он следил за ней краем глаза. Она покачала головой, продолжая молиться.

Господин Тибо вдруг испугался.

– Мне надо повидаться с аббатом Векаром, - проговорил он хрипло.

Монахиня простодушно заметила:

– Вы ведь в ту субботу причащались, значит, вы свои счеты с господом богом уже свели.

Тибо не ответил. На висках его заблестели капли пота, нижняя челюсть затряслась. Промывание начинало действовать. Страх тоже.

– Утку, - выдохнул он.

Минуту спустя, между двумя глубокими вздохами, между двумя стонами, он кинул на монахиню мстительный взгляд и буркнул: