— Уже думал об этом. Но я не видел никаких пикселей. Я очень долго вглядывался. Специально. Головой вертел, оборачивался резко. И так далее.

Клон дышит на очки и протирает их адиком (бомбер — уже давно — в рюкзаке: сегодня довольно жарко). Потом: снимает бейсболку, расстегивает рюкзак, запихивает бейсболку внутрь, застегивает рюкзак. Я вдруг — на секунду, не дольше — представляю, что передо мной не тот Клон, которого я уже два года вижу в основном по ящику и в таблоидах. Что вместо надменной популярной рожи — лицо другого, того Клона. Который может в момент моего отсутствия ломануться ночью на другой конец города, чтобы проверить наличие в квартире моей суицидально настроенной сестренки, подозрительно долго не снимающей телефонную трубку. В нашей общей биографии было и такое. И многое другое… Но это — иллюзия. Точно знаю. Люди меняются, причем только в одну сторону.

— Ты меня не понял, — морщится Клон. — Я же сказал: речь идет об очень маленьких пикселях. Таких, которые невидимы для глаза.

Никак не могу абстрагироваться от мыслей о Клоне. Клон: как и все не обделенные головным мозгом молодые люди приграничного с двадцатью годами возраста, он мечтал оставить царапину на земном шарике, а получил Зерга, Зорга и паранойю. Паранойя — это когда для того, чтобы протереть очки, тебе приходится доставать из рюкзака и цеплять на башку бейсболку. Я ему почти сочувствую, почти готов его пожалеть — вот в чем загвоздка.

Это четвертая причина никогда не встречаться с бывшими друзьями. С ними носишься, как с собственными детьми: какими бы ублюдками и моральными уродами они ни оказались, в каком-то потаенном (воображаемом) углу вашего сознания они остаются прежними. В данном случае: верными, правильными. Настоящими. Зависимыми от вас и вызывающими у вас зависимость. И если это выберется из своего угла — тогда вы рискуете потерять остатки самоуважения, а то и пойти как соучастник.

Это не родительская любовь, которая заставляет вполне нормальных людей пост-акме-возраста носить передачки серийным убийцам (специализация: старики, женщины и дети). Не она, но примерно из той же серии.

Стоп: не хочу об этом думать. Ненавижу собственную слабость. Чтобы отвлечься, нащупываю в кармане зажигалку «Федор» (другой рукой — поправляю ремень, обвернутый вокруг пояса: зачем??), закуриваю, потом — говорю:

— Очень маленькие пиксели, невидимые для глаза, — это молекулы. Не хочешь же ты сказать, что кто-то смог создать виртуальные молекулы?

Машины едут в сторону Нового Арбата чинно, неспешно: час пик (в Москве — круглосуточный час пик). Когда в начале весны, по окончании зимней спячки, люди начинают открывать автомобильные окна, чтобы ощутить поток температурных перемен у себя на лицах, улицы наполняются дополнительными звуками. Музыка города — это не только индастриал, а еще и совокупность всех нот, которые в определенный момент времени извергаются в пространство из недр всех машин, в которых (стандартно или опционально) предусмотрена магнитола. (Это 99 % всего автопарка, если вам интересно: все машины, кроме затерявшихся во времени «Запорожцев» и некоторых особо малых автомобилей для инвалидов, вроде серпуховского варианта «Оки».)

Когда эйфория проходит, музыка города несет потери: окна закрываются. Не все, а только в тех машинах, которые оборудованы кондиционерами. В такую погоду, как сейчас, наличие кондиционера в машине выпаливается с полпинка: есть кондишен — все окна закрыты, нет — открывай и пытайся получить ветер в харю на средней пробочной скорости десять километров в час.

Нам навстречу степенно движется авто шлаковая «Нива» (не «шевронива», а «классика»). Кондишена — нет, окна — открыты. Из окон: хит пятилетней давности, «На что вы готовы ради этого говна» (ремикс диджея Грува: голос Ролана Факинбегра, наложенный на незамысловатый лайт-хаус бит). Почему по радио так часто крутят старье?

— Кто знает, кто знает, — машет головой Клон. — Кто знает, ведь рано или поздно кто-нибудь должен к этому прийти.

Еще до того как мы с Клоном перестали быть глупыми друзьями из книжек подростковых писателей романтической середины прошлого века, я перестал задумываться над его словами. Я хочу сказать: когда началась вся эта движуха с популяризацией, его слова начали постепенно терять вес (как и все пиар-слова, а он уже не мог без пиар-слов — даже в обществе глупых друзей). А потом их вес вообще сошел на нет.

Тем не менее: я задумываюсь. Все действительно движется к этому. Виртуальная реальность, не отличимая от настоящей — венец всей умственно-прикладной деятельности человечества. Вы никогда не придумаете ничего совершеннее этого. Вы можете создать сверхскоростные поезда и запустить спутник весом с Землю, но все они будут подчиняться законам, созданным до вас. А слабо вам — создать свои собственные законы?

— Если бы все люди земли, — говорю я, отщелкивая окурок под колеса «Нивы» с битующим Грувом, — заморочились на том, чтобы создать один кубический метр такого, блядь, квеста — хрен бы у них что получилось, Клон. На это не хватило бы жизни. Каждому пришлось бы отвечать за несколько миллиардов пикселей.

— Дело техники, — гнет свое Клон. — Откуда ты знаешь, как Бог создавал нашу реальность? Я не удивлюсь, если выяснится, что вся его роль свелась к тому, чтобы сделать один-единственный клик компьютерной мышкой.

— Теософских диспутов от меня не жди, Клон, я не люблю лезть в дебри. Хотя, конечно, странно слышать такие речи от истого христианина вроде тебя — ну да хрен с ним. Если ты все знаешь, ответь мне лучше на два вопроса. Первый: внутри этого сраного шапито я пробежал путь, намного больший, чем его диаметр. И второй: да, можно создать визуальную, слуховую и даже обонятельную иллюзию, но как быть с осязательной? Посмотри на мои руки, Клон. Я чувствовал ими каждую отметеленную морду. Честное слово.