А прямо по курсу маячил факультет журналистики МГУ — первая остановка на сегодняшнем пути нашего следования. Честно говоря, понятия не имею, что нам здесь ловить, но надо же с чего-нибудь начинать. Тем более что так сказал Игорь Петров. Слово работодателя — закон, ха-ха.

Когда-то мы оба — и я, и Клон — провели здесь немало приятных минут, потягивая марихуану (чаще — заливая в себя декалитры омерзительного алко с улицы Герцена) на ступеньках возле памятника Ломоносову. Памятник Ломоносову как тогда, так и сегодня грязно-серым шампиньоном выколупывался из-под земли напротив главного входа собственно на журфак. На журfuck. Просто на FUCK.

С самого начала эпохи тотального освоения английского студенты всевозможных заведений, название которых скомкано в аббревиатуру на «-фак», предпочитали писать именно так: журfuck, эконом-fuck, психfuck. Отчасти ради придания прозаичному заведению ауру вымышленной (в некоторых случаях) сексуальности.

Журfuck: как принято считать, программная и обязательная для посещения цитадель студенческого вольнодумства, на самом деле — притон на открытом воздухе и гнездо подросткового алкоголизма-наркомании. Милое такое гнездышко open air. Птенцы иногда срываются с орбит, но чаще устаканиваются и занимают забронированные родителями ячейки на центральных телеканалах, в медиаимпе-риях и пресс-службах серьезных компаний.

Для меня сие место связано и еще кое с чем. Здесь (отчасти здесь) проходил мой личный движ. Так уж получилось, что он прошел среди вполне себе перспективных мажоров с присущими возрасту и социальному положению потугами на оригинальность мышления, львиная доля которых приходилась на местных студентов. Никогда не был принципиально настроенным радикалом-внесистемщиком вроде арбатских недоумков (что? твой папа банкир, а сам ты студент вуза для будущих респектов? Фу-у-у-у-у!!!), я всегда относился к жизни проще. В отличие от самых идейных (которые, как известно, всегда деградируют со временем) я с самого начала знал, что молодежный движ — явление временное. Не строил никаких присущих настроению планов а-ля Кобейны-Моррисоны: сторчаться или сдохнуть в двадцать семь лет, захлебнувшись рвотными массами и став временным героем для кучки полоумных, замороченных и плохо пахнущих говнорок-тинейджеров. А раз так, то зачем брезговать и перебирать харчами. Зачем тратить время и искать какой-то внесистемный человеческий эксклюзив, когда можно просто покурить-напиться в веселой компании. Еще со времен общаги студенты нравились мне как класс. Здесь всегда можно было найти хорошую компанию, а потому я приходил сюда часто.

Нотабене: еще я барыжил здесь ганджей. Только ганджей, принципиально и неумолимо. Даже в период пика местечковой популярности героина в рамках отдельно взятой Москвы — вы помните: ажиотаж у 1-й аптеки, мода на опиаты-заменители и разгром негроидных лумумбарийцев.

Пора рассказать про движение. Постараюсь не грузить.

У каждого нормально мыслящего человека есть свои мини-шестидесятые. Время, когда мир сходит с ума. Не объективный, а твой собственный. Личный. Набитый твоими частно-собственными тараканами.

В двигателях внутреннего сгорания (особенно старых, с подходящим к выработке ресурсом) иногда происходит такая вещь, как разбалансировка коленвала. Эта чугунная штука вращается вокруг своей оси, наматывает на себя сотни тысяч километров, исправно работает в течение какого-то времени, а потом вдруг слетает с катушек. Сходит с наезженного маршрута, меняет траекторию вращения. А после этого начинают случаться всякие зловредные казусы. Я к тому, что: то же самое происходит и с твоим личным миром.

Внешнее проявление таких вещей сводится к тому, что все, что происходит с тобой и с окружающими тебя персоналиями, почему-то начинает казаться очень важным. Ты тычешься глупой головой во все черные дыры и оттого счастлив. Мимо тебя ничего не проходит.

Вся идея — только в этом. А все остальное — дрэды, пирсинг, ирокезы (на выбор) и прочее самовыражение — всего лишь необязательные атрибуты. Главное то, что при всем при этом ты реально веришь, будто можешь что-нибудь изменить. В себе, в окружающих. В мире.

Изменить мир хотят все. Для этого можно объединяться в стаи и действовать в одиночку — не важно. Все равно ничего не получится. Правда, это заметно не иначе как с высоты прожитых лет — даже если их не так уж много (двадцать семь).

Мир нельзя изменить, но его можно менять — этот глагол в данном случае не может иметь форму совершенного вида.

Мир таков, каким мы воспринимаем его. Модная такая теория — наверняка ваши высоколобые друзья, обкушавшиеся кислой и обчитавшиеся эзотерической литературы, не раз и не два рассказывали вам о ней. Это правда или, во всяком случае, в это хочется верить. Поэтому пока вы меняете мир, он реально меняется. Каждый день, по нескольку раз. Даже если вы в это не врубаетесь и даже если тот самый меняющийся мир — всего лишь ваш собственный: модная теория утверждает… см. выше.

Все опять упирается в приобретенную мудрость (любопытно, кстати, что слова «мудрый» и «мудак» имеют фонетически сходные корни с разницей в один звук). Как только она появляется на горизонте, весь кайф сходит на нет. Что приходит первым: старение или понимание дальнейшей невозможности что-либо изменить? Никто не знает. Такая глобальная загадка человечества, еще одни яйцо и курица.

Но дело даже не в том, что ты собираешься что-то там изменить и на что-то повлиять — по сути дела, это ведь уже давно пройденная всеми хипповщина, не больше, и никакие ченчи на х… не нужны ни глобусу, ни населяющим его соседям (вашим) по лестничной клетке. Дело в том, что: только в процессе этих мнимых-немнимых изменений вас прет на всю катушку. Только в этом полностью отсутствует любой фейк, только это — Настоящее.