— Спасибо!

— Всегда рад помочь студенту жур…

Щелчок. Запись обрывается.

— …fucka.

— Да, я слышал истории про то, как ты помогал студентам с дурью.

— Было дело. Давно, правда. Странно, что кто-то еще помнит.

— Нам об этом рассказывал Факинберг.

— Еще более странно. Он закончил fuck намного раньше, чем я начал там барыжить. А ты что, работаешь у него?

— Да нет, не совсем. Он нам пару лекций читал. Даже не то, чтобы лекций. Это… ну, знаешь, когда приглашают именитых выпускников для общения со студентами. Типа, папик пришел и рассказывает малолеткам, как состояться и преуспеть в этой жизни.

На самом деле ничего странного. Абсолютно. Думаю, у моей (его) жены было время рассказать ему и этот, и другие эпизоды из моей биографии. Непонятно, правда, зачем — не думаю, чтобы он так сильно интересовался личностью ее бывшего супруга. Он вообще не особо интересовался личностями. Во всех контекстах этого слова. Он имел дело не с ними, а: с подчиненными, клиентами, потребителями, покупателями, телезрителями, соискателями, рекламодателями, фокус-группами, героями шоу, целевой аудиторией, на крайняк — для имиджа — со студентами.

— Ладно, — сказал один из оных студентов, — тут автобус идет. Я почалил. И еще раз спасибо.

— И еще раз пожалуйста, дружище. Говна не жалко.

…Когда Клон перебинтовал мою руку, мы двинулись вперед по ходу (изначальному ходу) движения автобуса. Он теперь четкому определению не поддавался: автобус, следующий за тем, из которого мы выписались (красно-белый, спартаковских цветов «Мерседес» турецкой или еще какой-нибудь развивающейся сборки), ехал тоже задом. Интервьюировавший меня студент как ни в чем не бывало запрыгнул в его нутро — как раз тогда, когда Клон показался из дверей аптеки (зеленых) под зеленым же крестом, — и исчез из поля моего зрения.

Я поднялся со скамьи и двинулся (для экономии времени, хотя времени у нас было — хоть отбавляй) навстречу Клону.

Шпиль этого почти сразу показался из-за пыльных крон и теперь дамокловым мечом нависал над нашими головами. Ни одна скульптура Церетели (включая квинтэссенцию мирового дурного вкуса — памятник Петру I) не производила на меня такое гнетущее впечатление. Я хочу сказать: от него действительно вставляло, от него начинался какой-то мини-бэд-трип.

Еще раз: не каждое здание способно таким же отталкивающим образом демонстрировать превосходство архитектуры над людьми — превосходство как в плане вечности, так и в плане своей массы и физических параметров. Если замыслом безумных проектировщиков было именно это — что ж, оно им удалось.

Мы молча шли по направлению к назойливо маячившему над улицей шпилю, даже не обсуждая то, что оное направление как-то само собой выбралось из всех возможных (а их всегда бывает огромное количество — даже больше, чем количество градусов в развернутом углу) траекторий.

Мы должны были побывать там. Мы оба об этом знали. Настолько явно, что даже не обсуждали и не синхронизировали действия. Знали — даже не на уровне подсознания.

Архитектурный монстр открывался нашим глазам по мере приближения к его подножию — часть за частью, ярус за ярусом, этаж за этажом. Точнее было бы сказать: здание за зданием. Отсюда это действительно казалось нагромождением разных и существующих отдельно друг от друга зданий, сваленных кем-то в гигантскую общую кучу Наподобие куч металлолома на Речном вокзале. Тех, которые можно было разглядывать с другого (тушинского) берега водохранилища в окуляр видеокамеры с многократным приближением — раз в несколько лет их вывозили на баржах неизвестно куда.

Ворота прилегающей к этому территории (зеленый газон цвета автобусных поручней, гектары абсолютного, невозможного в природе цвета) оказались приоткрытыми. Ровно настолько, насколько они были приоткрыты утром, когда я проезжал мимо в автобусе (в своем первом на сегодня автобусе). На кованом чугуне не висело ни одной таблички, ни одной надписи с наименованием учреждения, которое за ними находится. Для проформы мы, разумеется, поискали взглядом блестящие отдраенные прямоугольники с пафосной надписью витиеватым шрифтом — такие, которые вешают на свои ворота ох…евшие от обилия денег конторы с охраняемой территорией, — но их отсутствие было настолько очевидным, что для убеждения в бесполезности действа нам хватило доли секунды. А потом мы просочились между створок ворот (достаточно узкий промежуток, с обеих сторон — черный чугун, настолько массивный, что не поддался бы и под натиском роты солдат) и вошли на территорию. На зеленую, люминесцентную территорию.

До самых входных дверей мы не встретили ни одного человека. Ни дебильного охранника с пулезащитной физиономией, ни озабоченно-зашуганного клерка. Ни директора со сложным выражением лица, шагающего по направлению к черному (как вариант — темно-серый металлик) лимузину со шлейфом прихлебателей в хвосте. Ни одного из тех, кто по законам жанра должен муравьями суетиться у подножия такого большого здания в центре такого большого города.

А над единственным на всю конструкцию подъездом висела записка. Не табличка, не рекламный баннер, не монументальная и навеки выгравированная надпись буквами размером со взрослого человека, а именно записка. Распечатанная на компьютере (набор используемых шрифтов — минимален, курсив и полужирный: не использовались). Формат записки: А4.

Записка гласила:

Таким был ее полный текст. Я хочу сказать: больше она ни о чем не гласила.

— Fingerbuck — это что, пальчиковый доллар? — предположил Клон.

— Нет, это анаграмма от Fuckinberg. Это дерьмо — тоже его собственность. Видать, человек просто уже не знает, чем ему заняться и куда вложить свои пальчиковые доллары.

— Одной буквы не хватает, — произнес Клон, подумав. — «Факинберг» пишется так: FuckinGberg, — добавил он, делая акцент на G.