— Ты зае…ал, — выкрикнул я (крик: разумеется, отозвался забубённым эхом). — Ты уже достал меня со всеми этими своими детскими штучками. Если ты хочешь себе что-то доказать, докажи это сам, ублюдок!

В конце концов он бы либо сорвался вниз, окончательно сбив дыхалку и отключившись прямо на лестнице, либо действительно добрался бы первым. Не важно, до верха или до следующего яруса. Ни то, ни другое меня не радовало.

— Ты зассал, — прохрипел Клон примерно на десятом метре (десятый метр: четыре-пять этажей в зависимости от престижности дома и высоты потолков — вы когда-нибудь преодолевали такое расстояние по вертикальной лестнице?). — Ты зассал.

Переставляя гудящую ногу на очередную ступеньку и прихватываясь изгибом локтя за ступеньку метром выше, я согласился:

— Да, я зассал. Только не делай резких движений, умник, блядь.

Продвигаться вверх становилось все тяжелее и тяжелее (ноги: гудели и превращались в вату, руки: вообще не чувствовались). Плюс дыхалка. Плюс осетинский спирт и сегодняшнее (пусть даже не массированное) продолжение банкета. А мы пролезли только одну треть первого яруса. Нотабене: разумеется, по дороге мы не наткнулись ни на одну лежачую тушу, все полки были пусты (как следствие — прижаты к стене).

Дом: мегатонны хрупкой конструкции, пустая бетонная банка. Он издевался, глумился, изгалялся над нами. Невпопад мигал своими идиотскими окнами, внезапно ослеплял и не к месту затемнял пространство, пуская в глаза мутные круги цвета металлик.

Имя создателя этого, главного архитектора и автора всего проекта: Ролан Факинберг. Хотя бы поэтому я был обязан долезть до следующего яруса без передышки на одной из полок. А они (полки) тянулись по обе стороны от меня, безмолвно и тупо приглашая, зазывая «ложись», как галимые привокзальные шлюхи, так что в конце концов я решил на них не смотреть.

Этот ублюдок не заставит меня действовать по его расчету. Noway. Даже если расчет касается непринципиальных и нах… никому не нужных вещей.

Надо думать о чем-нибудь хорошем. Или нет, не обязательно о хорошем (если бы я и заморочился, я, честное слово, не смог бы найти ничего хорошего. Ничего того, о чем можно было бы помечтать), главное — о стороннем. О вещах, не касающихся ни лестницы, ни медиамагната-бывшего-шоумена, ни одышки, ни боли в конечностях.

Интересно, какая (по счету) была бы сейчас ступенька, если бы с самого начала я начал их считать?

В супружеской жизни меня всегда не устраивали три вещи. Полное отсутствие даже намека на свободу, дамоклов меч необходимости (в скором времени) продолжения рода (иначе вообще зачем оно нужно?) и твердые кусочки мыла, остающиеся под обручальным кольцом после омовения грязных рук. Меня не впирало ни первое, ни второе, ни третье. (Вопрос: тебя прет? Ответ: нет. Вывод: значит, ты не прав.)

Я очень хотел сделать так, чтобы меня вперло. Честно старался. Реально зашился на отрезке «домработа», официально выкроив время для хобби, не предполагающих общение с другими, вне нашей дорогой семьи людьми: я делал музыку на компьютере и возился в гараже с «Победой» 1951 года выпуска, пытаясь сделать конфетку из ржавого дерьма. Я научился зарабатывать деньги, а потом зарабатывать достаточные (на самом деле ни фига не достаточные) деньги, в обоих случаях занимаясь тем, что мне нравится и к чему у меня есть склонности. Причем в отраслях, предполагающих отсутствие однозначного диктата сверху и мерзких карнегианских заморочек. Мне позавидовало бы не только большинство моих друзей по прошлой жизни, но и куча людей, которых я не знал. Еще раз: я реально пытался.

Хобби: незначительная и со всех сторон безобидная вещь, дающая нереализовавшемуся человеку иллюзию возможности реализации, обычно оттягивающуюся на неопределенный срок до самой его смерти-в силу чрезмерной занятости на семейном и деловом фронтах.

Заниматься тем, что тебе нравится: все равно заниматься чем-то одним. Сделав один раз выбор, за новые вещи ты уже не возьмешься. Будет жалко упущенного времени тебе самому, а твоя нестабильность будет угнетать близких.

Реально пытаться — этого мало. Нужно еще быть предрасположенным к тому, что пытаешься сделать.

Я имел: полную предсказуемость. Забитую в сетку, как на компьютере, и расписанную на много лет вперед. До конца жизни.

Я хотел: сегодня делать журнал неформального толка, завтра — плотно засесть в гараж, послезавтра — уехать черт знает куда, в неведомую пердь, только для того, чтобы отснять несколько пленок, сделать материал, которого не будет ни у кого другого.

Деньги меня при этом особо не интересовали (а посему всегда бы нашлись сами по себе). А все в целом — да, я понимаю — это полный маразм, но в этом состояла моя жизнь. Вся моя предыдущая жизнь.

Моя предыдущая жизнь сделала реверанс и помахала мне ручкой. Проблема была в том, что я не мог ее забыть.

Проблема времени настоящего: когда моя новая жизнь (в лице теперешней жены медиамагната Ролана Факинберга) тоже сделала мне реверанс и помахала ручкой, я не смог забыть и ее. Теперь, кстати, это также моя предыдущая жизнь.

Мысль по ходу: вообще все мои жизни — предыдущие, я как будто существую только в прошедшем времени. Что-то не так в моей психике: жить прошлым — удел восьмидесятилетних пердунов, а не двадцатисемилетних свободных ради калов. Иногда мне кажется, что все мои камни, навязки и подводные течения — только из-за этого. Потому что от настоящего меня впирало лишь тогда, когда оно покрывалось пылью и переходило в ранг воспоминаний.