Джинни выглядела шокированной. Я не мог понять, был ли это положительный или отрицательный шок. Когда она начала свою следующую фразу со слов «Послушай, Мэтт…», я решил, что это все-таки отрицательный шок. Наверное, я начал чересчур резво.

— Ты не хочешь, чтобы я остался, — сказал я обиженно.

Она перегнулась ко мне через стол и взяла меня за руку.

— Конечно, я была бы рада, если бы ты остался…

— Тогда с этим все ясно, — сказал я, сразу беря быка за рога. — Мы за эти шесть дней достигли большего, чем за последние десять лет. По-моему, это правильное решение, Джинни.

— Я знаю, и я согласна с тобой. Но, Мэтт, шесть дней — это все-таки шесть дней. И это слишком малый срок для любых отношений.

— Этого было бы мало в обычной ситуации, Джинни. Но ведь у нас с тобой не обычная ситуация, да? — Я не был уверен, стоит ли произносить следующее предложение. — Помнишь наше соглашение на дне рождения Гершвина?

Джинни приоткрыла рот, и по выражению ее лица я мог догадаться, что она уже собирается сделать вид, что не понимает, о чем я.

— Я тогда слишком много выпила, — сказала она. — Но я помню. Мы тогда договорились, что если к тридцати годам все еще будем одиноки, то попробуем снова. — Она выглядела смущенной. — Но мы все это говорили, когда нам было по двадцать четыре, и сейчас кажется, что это было тысячу лет назад.

— Я не говорю, что нам с тобой стоит попробовать из-за того дурацкого соглашения, я говорю, что мы должны попробовать потому, что уже тогда мы точно знали то, что знаем сейчас и что, наверное, знали с того самого момента, как впервые увидели друг друга: мы должны быть вместе. Подумай — все это продолжается с тех пор, как нам было по семнадцать. Мы пытались сделать все, что только можно, чтобы не быть вместе: встречались с кем-то еще, переезжали в другие города, даже в другие страны, и посмотри, что из всего этого получилось: мы вернулись к тому, с чего начали. — Я поцеловал ее. — Нам не нужно торопить события. Мы можем все делать не спеша и посмотрим, что у нас получится. Но если ты думаешь, что я могу вернуться домой, запутавшись в своей жизни, а потом, после всего, что у нас с тобой сейчас произошло, просто взять и уйти, значит, ты меня совсем не знаешь.

— Ты и вправду так думаешь?

— Конечно. Я никогда и ни в чем не был так уверен. Если хочешь, могу сегодня позвонить на работу и сказать, что не еду в Австралию.

— Нет, подожди. По крайней мере до тех пор, пока я поговорю с Иэном. Когда у меня с ним все будет кончено, я снова смогу нормально размышлять. Я поговорю с ним завтра, — сказала она негромко. — Завтра — обязательно. А сейчас давай просто развлекаться.

— Как?

Она допила свой апельсиновый сок и встала.

— Пойдем по магазинам.

Два часа спустя мы уже были в том самом магазине мужской одежды, в который я зашел в свою первую неделю в Бирмингеме. Диджей с бородкой по-прежнему крутил свои диски в углу, и похожий на червяка продавец с гримасой на лице по-прежнему гримасничал, а я по-прежнему пытался сохранить верность черному и темно-синему цветам. Джинни, однако, вовсе не разделяла моих взглядов.

— Так ты хочешь мне сказать, — начала она, перебирая майки на вешалке, — что вся одежда, купленная тобой начиная с двадцати шести лет, была черного или темно-синего цвета?

— Абсолютно вся, — гордо сказал я.

— И носки?

— Да.

— И трусы?

— Всегда.

— И рубашки?

— У меня есть несколько белых рубашек, но я надеваю их только на встречи с крупными клиентами, а обычно я ношу…

— …темно-синие или черные.

По лицу Джинни можно было понять, что она не верит своим ушам. От вешалки с майками мы перешли к вешалке с «повседневными» брюками.

— Как тебе эти? — сказала она, показывая мне пару зеленых штанов милитари.

— Нет, они же зеленые.

Потом она перевела взгляд на бархатные брюки пурпурного цвета.

— А эти?

— Пурпурные? Ты что, шутишь?

Джинни все еще не могла поверить тому, что я ей рассказал. Она подошла к вешалке с костюмами и выбрала один — светло-серый, с тремя пуговицами.

— Давай, Мэтт. Этот не должен оскорбить твоих чувств. В нем ты бы выглядел просто обворожительно.

— Светло-серый? Я бы провел остаток своей жизни в походах в химчистку. Ни за что.

— Но ты ведь понимаешь, что это у тебя «пунктик», да?

— Я уже говорил тебе, что ничего не могу с собой поделать. Я знаю точно, что мне нравится. Если индийская кухня, то это куриная тикка масала. Если музыка, то это женский рок. Если одежда, то темно-синего или черного цвета. — Я повернулся к Джинни и заглянул ей в глаза. — А если женщины, то это ты.

Она засмеялась и поцеловала меня, несмотря на то что в магазине было довольно много народу.

— Поосторожнее, — сказал я.