Шрифт:
— Вечно вы таких заказчиков приводите! — набросилась г-жа Витло на агента и начала его бранить.
Топинар пешком повел Шмуке на Нормандскую улицу, куда отправились экипажи.
— Не покидайте менья!.. — взмолился Шмуке, когда Топинар хотел уйти, передав бедного немца с рук на руки тетке Соваж.
— Уже четыре, дорогой господин Шмуке. Мне еще пообедать надо. Ведь жена у меня капельдинершей при театре, она будет волноваться, куда я пропал. Вы же знаете, что театр открывается без четверти шесть...
— Снаю, снаю... Но послюшайте, ведь я зовсем один на свете, один как перст. Ви шалель Понса, помогайте мнье, я брошу сльовно во тьме, а Понс сказаль мне, што вокруг мерзавцы и негодяи...
— Я и сам заметил; не будь меня, вас бы запрятали в Клиши.
— В Клиши? — воскликнул Шмуке. — Нитшего не могу понимать.
— Ах бедняга! Ну, будьте спокойны, я еще зайду, прощайте!
— Прошшайте и как мошно скорей приходите! — прошептал Шмуке, чуть не падая от усталости.
— Прощайте, любезный! — сказала Топинару тетка Соваж тоном, задевшим театрального служителя.
— Что вы о себе воображаете, прислужница! — отпарировал он. — Ни дать ни взять мелодраматический злодей!
— Сам злодей! Нечего вам сюда таскаться и в наши дела нос совать. Небось хотите у хозяина денежки выманить!
— Денежки выманить! Умолкни, услужающая! — величественно изрек Топинар. — Я в театре простым служителем состою, но артистам всей душой предан. Знайте, что я еще ни у кого ничего не просил! И у вас ведь никто ничего не просит? Никто вам не задолжал, а, старая?
— Вы служите в театре, а величают вас как? — поинтересовалась эта бой-баба.
— Топинаром, с вашего позволения...
— Очень приятно, — сказала тетка Соваж. — Передайте мой низкий поклон вашей супружнице, ежели вы, любезный, женаты... Вот и все, что мне от вас нужно.
— Что с вами, моя красавица? — спросила мадам Кантине, входя.
— А то, голубушка, что вам надо присмотреть за обедом, пока я сбегаю к своему хозяину.
— Да он внизу, — перебила мадам Кантине, — разговаривает с мадам Сибо, она бедняжка все глаза выплакала.
Тетка Соваж, перепрыгивая через две ступеньки, помчалась вниз, только лестница дрожала у нее под ногами.
— Сударь, — отозвала она Фрезье в сторонку от мадам Сибо и указала на Топинара, который как раз выходил из дому.
Театральный служитель был горд сознанием, что ему удалось отплатить добром своему покойному благодетелю, спасши его друга от расставленной ловушки при помощи хитрости в чисто театральном духе, ибо в театре все в той или иной мере мастера на плутовские проделки. И Топинар дал себе слово и впредь защищать старого музыканта от всех ловушек, в которые, при его простодушии, он, конечно, попадет.
— Видите этого голодранца? Так вот он корчит из себя честного человека и потому сует свой нос в дела господина Шмуке...
— Кто это? — спросил Фрезье.
— Да так, мелкая сошка...
— В делах нет мелких сошек...
— Фамилия ему Топинар, служит при театре...
— Хорошо, мадам Соваж! Действуйте в том же духе, табачная лавочка вам обеспечена.
И Фрезье возобновил прерванный разговор с мадам Сибо.
— Итак, дорогая клиентка, я утверждаю, что вы вели двойную игру, а раз один компаньон надувает другого, все обязательства прекращаются.
— Когда же это я вас надувала? — сказала тетка Сибо, уперев руки в боки. — Подумаешь, испугалась я ваших кислых слов и покойницкой физиономии... Вы ищете, к чему бы придраться, чтоб отделаться от своих обещаний, а еще называете себя честным человеком! Сказать вам, кто вы такой — мерзавец! Да, да, да, нечего руку-то расчесывать! Придется вам это скушать!..
— Не надо зря говорить, не надо злиться, голубушка, — остановил ее Фрезье. — Послушайте лучше, что я скажу. Вы денежек уже достаточно хапнули... Вот что я нашел сегодня утром, пока шли приготовления к похоронам: каталог в двойном экземпляре, написанный рукой господина Понса, и совершенно случайно мне на глаза попались следующие строки.
И он раскрыл рукописный каталог и прочитал:
«№ 7. Великолепный портрет, написанный на мраморе Себастьяном дель Пьомбо в 1546 г., продан семьей, изъявшей его из собора в Терни. Этот портрет, парный с портретом епископа, купленным одним англичанином, изображает молящегося мальтийского рыцаря, он находился над семейной усыпальницей фамилии Росси. Если бы не дата, картину можно было бы приписать Рафаэлю. Я ставлю эту вещь выше, чем портрет Баччо Бандинелли Луврского музея, который считаю несколько суховатым по манере, в то время как краски Мальтийского рыцаря сохранились во всей своей свежести благодаря тому, что это живопись на lavagna (шифер)».