— А ведь правда, — согласился мировой судья, тотчас же становясь на сторону Фрезье.

— Постойте, господа, — сказал Вильмо. — Вы что же, думаете выставить за дверь единственного наследника, права которого пока не оспариваются?

— Нет, оспариваются! — возразил Фрезье. —— Мы протестуем против введения в наследство.

— А на каком основании?

— Основания найдутся, милый юноша! — насмешливо сказал Фрезье. — В данный момент мы не протестуем, чтобы наследник взял то, что, по его заявлению, принадлежит ему лично, но опечатать спальню мы опечатаем, пусть переезжает на житье, куда ему угодно.

— Нет, — возразил Вильмо, — господин Шмуке будет жить у себя в спальне!

— Как так?

— Я получу предварительное решение, — пояснил Вильмо, — в котором будет указано, что мой доверитель является съемщиком квартиры на половинных началах, и вы его отсюда не выставите... Снимите картины, выясните, что принадлежит покойнику, что моему доверителю, но мой доверитель не уйдет никуда... милый юноша!

— Я буду уходить! — сказал старый музыкант, который, слушая это отвратительное препирательство, вновь обрел какие-то силы.

— И правильно сделаете! — заметил Фрезье. — По крайней мере, избавите себя от ненужных расходов, потому что в этом спорном вопросе вы проиграете. Контракт является официальным документом...

— Контракт, контракт! — сказал Вильмо. — Поверят нам, а не контракту.

— Тут свидетельские показания не могут быть приняты во внимание, как в уголовных делах... Ведь не собираетесь же вы прибегать к экспертизе, к расследованию... к частным постановлениям и судопроизводству?

— Нет, нет, нет! — возопил испуганный Шмуке. — Я сейтшас ше буду переесшать, я буду уходить...

Шмуке, по образу своей жизни, потребности которой он ограничил до предела, был, сам того не подозревая, философом и стоиком. Все его имущество состояло из двух пар ботинок, пары сапог, двух пар носильного платья, дюжины сорочек, дюжины шелковых шейных и дюжины носовых платков, четырех жилетов и великолепнейшей трубки с вышитым кисетом — и то и другое было подарком Понса. Он вошел в спальню, страшно возбужденный, кипя негодованием, взял свои пожитки и положил на стул.

— Вот это вешши все мое, — сказал он с достойной Цинцината простотой. — И фортепьяно тоше мое.

— Мадам, — обратился Фрезье к тетке Соваж, — позовите кого-нибудь на помощь и выставьте на площадку фортепьяно!

— Вы уж слишком жестоки, — вступился Вильмо. — Здесь распоряжается господин мировой судья, его дело приказывать.

— Там есть ценности, — заметил протоколист, указывая на спальню.

— Кроме того, ваш доверитель уходит по доброй воле, — прибавил мировой судья.

— Никогда еще не встречал таких клиентов, — сказал возмущенный Вильмо, повернувшись к Шмуке. — Вы податливы, как воск!

— Мнье бесраслитшно, где я буду умирать! — сказал Шмуке, выходя из комнаты. — Это не люди, а тигри... Я пришлю за своими пошитками, — прибавил он.

— Куда, сударь, вы пойдете?

— Куда будет угодно господу богу! — ответил единственный наследник, с великолепным равнодушием махнув рукой.

— Укажите мне ваш адрес.

— Ступай за ним следом, — шепнул Фрезье на ухо старшему писцу.

Мадам Кантине приставили сторожить печати и выдали ей пятьдесят франков из тех денег, что были обнаружены в комнате.

— Все идет хорошо, — сказал Фрезье г-ну Вителю, когда Шмуке ушел. — Если вы хотите уступить свою должность мне, повидайте супругу председателя суда госпожу де Марвиль, вы с ней договоритесь.

— Вам повезло, это не человек, а ягненок! — сказал судья, указывая на Шмуке, который со двора в последний раз смотрел на окна своей квартиры.

— Да, дело в шляпе! — ответил Фрезье. — Не сомневайтесь, выдавайте внучку за Пулена, он будет главным врачом в приюте для слепых.

— Посмотрим. Прощайте, господин Фрезье, — сказал мировой судья, по-приятельски пожимая ему руку.

— У этого человека богатые данные, — заметил протоколист. — Далеко пойдет, такой пройдоха!

Было одиннадцать часов; старик немец, поглощенный мыслью о покойном друге, машинально выбрал тот путь, по которому обычно ходил с Понсом; он видел его как живого: Понс шагал тут же, рядом, и так Шмуке добрел до театра, откуда как раз выходил его друг Топинар, только что покончивший с чисткой кинкетов за кулисами и раздумывавший о тиране-директоре.

— Вот, тебья-то мнье и нушно, — воскликнул Шмуке, останавливая бедного ламповщика. — Топинар, у тебья есть квартира?