Шрифт:
«Да он спятил!» — подумал Годиссар. И, охваченный жалостью к простодушному немцу, директор прослезился.
— Ах, ви менья понимаете, герр дирэктор! Ну, так этот тшельовек с дотшуркой — Топинар, ламповщик и слюшитель при оркэстр. Понс его любиль и помогаль, один только Топинар биль на похоронах моего единственного друга, стояль в церкви, провошаль на кльадбишше... Я хотшу полютшить три тисятши франков для него и три тисятши для его девотшки...
«Бедняга!» — мысленно пожалел его Годиссар.
Рьяного выскочку Годиссара тронуло такое благородство, такая признательность за поступок, который в глазах других людей был сущей безделицей, а в глазах кроткого агнца Шмуке перетягивал, подобно стакану воды Боссюэ [67] , все великие победы завоевателей мира. При всем своем тщеславии, при яростном желании выбиться и дотянуться до своего друга Попино, Годиссар был человеком от природы добрым, отзывчивым. И он отказался от своих слишком поспешных суждений о Шмуке и встал на его сторону.
67
«...подобно стакану воды Боссюэ...» — Боссюэ Жак Бенинь (1627—1704) — французский епископ, автор ряда сочинений на богословские темы. Здесь имеется в виду место из «Надгробного слова принцу Конде», в котором Боссюэ говорит, что стакан воды, поданный бедному, ценнее, чем победы завоевателей.
— Вы все получите! Я сделаю больше, дорогой Шмуке. Топинар честный человек...
— Да, я только што биль у него дома, при всей своей бедности, он не нарадуется на детишек...
— Я возьму его в кассиры, ведь старик Бодран уходит...
— Да блягосльовит вас бог! — воскликнул Шмуке.
— Ну, так вот что, любезный друг, приходите в четыре часа сегодня вечером к нотариусу господину Бертье, я все улажу, и вы до конца жизни ни в чем не будете знать нужды... Вы получите шесть тысяч франков и будете работать с Гаранжо на тех же условиях, на которых работали с Понсом.
— Нет, — сказал Шмуке, — мне уш не шить на свете!.. Душа ни к тшему не лешит... Я, дольшно бить, болен...
«Бедная кроткая овечка», — подумал Годиссар, прощаясь с собравшимся уходить немцем.
— В конце концов кушать каждому хочется. И как сказал наш великий Беранже:
Овечки бедные, всегда вас будут стричь.И, не желая поддаваться умилению, он громко пропел этот политический афоризм.
— Распорядитесь, чтоб подали карету! — сказал он рассыльному.
И вышел из театра.
— На Ганноверскую улицу, — приказал Годиссар кучеру.
В нем снова заговорил честолюбец! В мыслях он уже заседал в Государственном совете.
А повеселевший Шмуке тем временем покупал цветы и пирожные для топинаровских детишек.
— Я угошшаю пирошним! — сказал он, улыбаясь.
Это была первая улыбка за три месяца, и при виде этой улыбки всякий содрогнулся бы от жалости.
— Я угошшаю з одним усльовием.
— Вы очень добры, сударь, — сказала мать.
— Я хотшу, штоб девотшка менья поцельоваль и вплель цвети в коситшки, а коситшки польошиль вокруг голови, как носят у нас немецкие девотшки.
— Ольга, слышишь, что велел господин Шмуке... — строго сказала капельдинерша.
— Не ругайте на мою миляю немецкую девотшку! — воскликнул Шмуке, для которого в этой девочке воплотилась его родная Германия.
— Все добро куплено и едет сюда на горбу у трех носильщиков! — возгласил Топинар, входя.
— Вот, голюбшик, двести франков, — сказал немец, — заплятите за все... Какая у вас слявная хозяйка, ви на ней шенитесь, правда? Я дам вам тысятшу экю... Девотшке тоше будет приданое в тысятшу экю, полошите на ее имя. А ви теперь будете не лямповшиком... ви будете кассир...
— На место папаши Бодрана, это я-то?
— Да.
— Кто вам сказал?
— Господин Годиссар!
— Да с такой радости я с ума сойду! Вот в театре будут злиться, а, Розали, как ты думаешь? Да нет, не может этого быть! — воскликнул он.
— Нельзя, чтоб наш благодетель жил на чердаке...
— Затшем об этом говорить, сколько мне шить осталось! Отлитшно прошиву, — сказал Шмуке. — Просшайте, я буду пойти на кладбище посмотреть, как там Понс... Закашу цветов на могильку!
Все это время г-жа Камюзо де Марвиль пребывала в большом волнении. У нее в доме состоялось совещание между Фрезье, Годешалем и Бертье. Нотариус Бертье и поверенный Годешаль считали, что завещание, составленное двумя нотариусами в присутствии двух свидетелей, опротестовать невозможно, тем более что Леопольд Аннекен сформулировал его в очень точных выражениях. Честный Годешаль полагал, что если теперешнему поверенному и удастся обмануть старика музыканта, то рано или поздно кто-нибудь все равно откроет ему глаза, всегда найдется адвокат, который, желая сделать карьеру, прибегнет к такому великодушному и гуманному жесту. Итак, оба юриста попрощались с супругой председателя суда и посоветовали ей не очень-то полагаться на Фрезье, о котором они, разумеется, уже навели справки. А Фрезье, воротившийся после наложения печатей, строчил тем временем вызов в суд, сидя в кабинете председателя суда, куда г-жа де Марвиль увела его по совету обоих юристов, ибо они не пожелали высказать в присутствии Фрезье свое мнение, которое сводилось к тому, что председателю суда не следует путаться, как они выразились, в такое грязное дело.