— Сначала — хорошую! — раздается со всех сторон.

Я слежу за взглядом Шеклтона. Он такой дикий, что я просто отворачиваюсь, когда он встречается с моим.

— Мы начинаем, — неожиданно вступает Крин и оглядывает всю компанию.

Никто не открывает рта. Стоит полная тишина, лишь корпус корабля поскрипывает под многотонной тяжестью угля, который навалили на него русские. Шеклтон поднимает бокал.

— Выпьем за это, — говорит он.

Мы больше не сдерживаемся. Радость и ликование так сильны, что мы забываем обо всем. Передо мной очутился сияющий Бэйквелл и прижал меня к груди.

Плохая новость касается почтового корабля. Пастор Гюнвальд прибыл утром с Фолклендских островов на борту китобойца в состоянии полного изнурения и еще большего раздражения, как сказал Сэр. Точные причины ему неизвестны. Точно лишь то, что почтовый корабль прибудет в Гритвикен самое раннее в середине декабря.

— К сожалению, слишком поздно для нас. Я понимаю, что мы все ждем писем из дома. Не очень-то радостно на многие месяцы отрываться от всего мира, не имея никаких вестей от родных. Но я опасаюсь, что погодные условия, о которых поведал мне капитан Сёрлле, не оставляют нам другого выбора. Лето заканчивается, толком не начавшись. Граница паковых льдов сейчас отодвинулась так далеко на юг впервые за десять лет. В сущности…

Он замолк и оглядел нас. Мы ловим каждое его слово и одновременно и знаем и не знаем, что он хочет сказать. Я понимаю, что у него нет намерения вселить в нас неуверенность. Но он кажется единственным, кто не замечает, как сбивают нас с толку его представления об откровенности.

— В сущности, даже сейчас уже слишком поздно.

Немного погодя мы стоим с ним перед книжными полками, и я объясняю ему, как и почему я расставил книги в таком порядке. Кажется, что это его совсем не волнует. Он берет книги одну за другой и снова ставит на место. Три, четыре раза подряд он проходит вдоль полок, рассматривая корешки книг.

— Ага, очень хорошо, понимаю, — бормочет он. — Хронологический порядок, очень остроумно, Мерс. Ведь он также равносилен самому ходу исследований. Если бы вы рассортировали книги по широте, получилось бы то же самое, верно? Ведь Амундсен и Скотт были на девяностом градусе южной широты. Очень хорошо. Сердечно благодарю вас.

— Сэр, я не видел книгу Амундсена. Конечно, я бы поставил ее рядом с книгой Скотта.

— Вы ее не видели, потому что я как раз сейчас ее читаю.

Шеклтон открывает крышку конторки и передает мне книгу. Она называется «Завоевание Южного полюса. Норвежская полярная экспедиция на «Фраме» и относится к тем же годам, что и дневники Скотта, то есть к 1910–1912 годам.

— Поставьте ее на полку, — говорит Шеклтон, — но на подобающее место.

Недолго думая, ставлю Амундсена справа от Скотта — с краю.

Шеклтон кивает.

— Сэр, я не смог найти еще одну книгу, а именно Библию-Библию королевы-матери, сэр.

— Что? Она стояла на полке. Как же вы могли просмотреть Библию королевы-матери, а?

— Не знаю, сэр.

— Вы выбросили ее за борт в приступе вашей валлийской ярости?

— Я… сэр, ради бога… нет!

Шеклтон подходит ко мне и кладет руки мне на плечи.

— Это шутка. Я оставил Библию у капитана Якобсена. Он хочет, чтобы пастор Гюнвальд прочитал проповедь на английском, вероятно, чтобы мы его правильно поняли! А сейчас идите спать. Я должен написать письмо жене, если не хочу ее потерять из-за собственного легкомыслия.

Прежде чем я смог заползти на койку и завыть под одеялом, мне пришлось пережить еще то удовольствие. По поводу сегодняшнего торжества капитан притащил в «Ритц» банджо Хуссея. Под его аккомпанемент Читхэм и Бэйквелл горланят песню про Лоренцо, любимую песню Уорсли:

Орган умолк. Пастор Гюнвальд кладет руки на край кафедры и оглядывает лица китобоев. Он ждет, когда среди людей Якобсена воцарится тишина, только после этого он начинает: — Радостно видеть всех вас в добром здравии! Возблагодарим за это Господа нашего молитвой «Отче наш» на языке нашей родины. Затем я хочу продолжить на английском языке.

Когда смолкает бормотание норвежцев, пастор обращается к нам. Никаких приветствий. Без предисловий он зачитывает отрывок из Библии. Евангелие от Луки на родном языке очень сильно подействовало на нас. Бэйквелл, Холнесс и Хау опустили глаза и сложили руки. Только я не могу оторвать взгляд от рыжей бороды, сквозь которую до нас доходят слова об усмирении бури Христом.