На озере поднялся бурный ветер, и заливало их волнами, и они были в опасности. И, подойдя, разбудили Его и сказали: Наставник! Наставник! погибаем. Но Он, встав, запретил ветру и волнению воды; и перестали, и сделалась тишина. Тогда Он сказал им: где вера ваша? [10]

— Исследователи Антарктики, — говорит Гюнвальд, — несколько недель назад вы совершили такое же плавание, как и я в прошедшие дни. Но насколько различны были наши путешествия. Вы ничего не знали о буре, которая уже гналась за вами и первыми вестниками которой я был застигнут, бессильный и переполненный страхом, подобно рыбакам из Капернаума, с которыми Христос переплыл Генисаретское озеро. Я хочу поговорить с вами об этой буре, открыть вам, что ждет на противоположном берегу того, кто не думает о власти Господа!

— Аминь! — прокатилось по рядам китобоев. На нашей стороне слышались только шепот, шарканье сапог и поскрипывание деревянных лавок.

Пастор поглаживает бороду в вырезе куртки:

— С того момента как я покинул Фолклендские острова, у меня не идет из памяти вопрос рыбаков: «Учитель! Неужели тебе нужды нет, что мы погибаем?» [11] Как так может быть, что Спаситель молчит, когда грозит погибель?

В двух рядах от меня сидит капитан Уорсли в белом свитере, окруженный своими офицерами. С моего места виден лишь выбритый затылок Шеклтона. Сэр неподвижно сидит рядом с четой Якобсенов, которые присоединились к нам. Довольно долго все протекает спокойно, мы внимательно слушаем пастора Гюнвальда, а за окнами кружатся снежные вихри.

Но в воздухе висит что-то, чему я не могу дать определения: то ли это связано с фанатиком, стоящим за кафедрой, или с напряженным молчанием моряков, которые кажутся мне совершенно чужими в этой церкви, как будто меня занесло сюда случайной бурей. Я трогаю пальцами рыбку Эннид, когда Бэйквелл пихает меня локтем и кивает в сторону Уорсли.

Шкипер, кажется, уснул.

— Спит, — шепчу я. Бэйквелл смотрит туда и качает головой.

В это мгновение все и начинается. Следующую фразу пастор произносит ровным голосом, но прежнего покоя как не бывало. Все, что он говорил пару минут назад, оказалось прелюдией, как тогда, когда китобоец Ларсена толкал форштевнем кашалота. Сейчас в ход пущены гарпуны.

— Тридцать три дня тому назад, то есть первого ноября, во время сражения при Коронеле, что в Чили, была потоплена большая часть британского флота. Победители — немецкая эскадра под командованием адмирала графа фон Шпее — не понесли достойных упоминания потерь и находились на тот момент, когда я покинул Фолклендские острова, менее чем в ста милях от них. Они шли к Фолклендам, чтобы захватить их. Ураган войны достиг Южных морей. И я говорю вам, исследователи Антарктики, что это буря, каких еще не знала история.

Никто из нас не смог усидеть на месте, все рванулись вперед, ошалело переглядываясь. Норвежцы спокойно смотрят по сторонам, а рыжебородый за кафедрой отпил полстакана воды.

— Тихо! Парни! — раздаются друг за другом бас Крина и скрипучий голос боцмана.

Шеклтон оборачивается и поднимает руки.

— Черт побери! — говорит Бэйквелл рядом со мной. От его голоса я немного успокаиваюсь.

— Тысячи ваших земляков лежат на дне океана у Коронеля. Буря увлекла их в морские глубины, и никакой Спаситель не смог усмирить ее. Господь спит, думается мне. Нет никого, кто спросил бы Его, есть ли Ему нужда, что они погибают. Ничто в мире не усмирит эту бурю. Нет никого, кто верит, что Спящему есть нужда в этом!

— Заканчивай! — кричит кто-то совсем рядом.

Винсент вскакивает и угрожающе оглядывается.

— Кто это был? — шепчу я Бэйквеллу.

Винсент снова оборачивается.

— Мы все плывем в лодке с крепко спящим Иисусом на борту, мы все. Может быть, вас утешит то, что я хочу сказать — в сердце Европы эта буря унесла с собой не тысячи жизней! Только в сражении при фламандском Ипре за пару сотен метров территории были перемолоты сотни тысяч человек. Нет! — ревет Гюнвальд, перегнувшись через кафедру. — Я не должен заканчивать. Я уже сделал это! И вы тоже!

— Подождите!

Тот же голос. Винсент тут же на ногах. Ничего не поделаешь. Китобои опять пророкотали: «Аминь».

Пастор Гюнвальд снова обращается к ним. Длиннобородые кивают после каждой фразы, а сидящие рядом с Шеклтоном Якобсен и прекрасная Стина опускают глаза.

Тем временем Имперская трансантарктическая экспедиция играет в «телефон». Холи шепчет мне в ухо: «Категорический приказ босса: никаких выкриков!» Я наклоняюсь в Бэйквеллу.

Гюнвальд снова перешел на английский и изложил то, о чем он только что горячо говорил своим соотечественникам: он советовал им вспомнить о короле Сверрире, который, как засвидетельствовал аббат Карл Йонссон, семьсот лет тому назад под ударами могущественных врагов вместе со своими сторонниками биркебейнерами [12] был вынужден отступить в Раумталь:

— Там король Сверрир выбрал пятерых проводников, которые лучше всех знали дорогу. И это было необходимо, потому что погода сделалась на редкость плохой. Так они лишились ста двадцати лошадей с золотыми седлами и уздечками, плащей, оружия и других ценностей. Восемь дней подряд они ели снег. Но накануне Дня Всех Святых снежная буря была такой силы, что один биркебейнер нашел свою смерть, когда ветер ударил его оземь с такой силой, что сломал ему хребет в трех местах. Лишь щиты остались у дружины короля Сверрира. Они накрылись ими и зарылись в снег. И только щиты биркебейнеров вернулись из Раумталя домой… Так записано в истории нашей страны, которая знает лед многие тысячи лет и знает, что такое смерть во льдах. Мы знали лед дольше, чем мы знаем Бога. Вопреки льду мы нашли путь к Богу. Аминь!