Я думаю, что у него нет ни твердого плана, ни определенной цели. Шеклтон сомневается. Он сомневался с самого начала и сомневается сейчас, когда уже близок к цели. Крин, Читхэм, все приближенные к нему думают об открытиях, преодолении трудностей, о триумфе. Шеклтон думает о счастье. Это он искатель приключений, а не я. Для него желанны и приятны короткая, но ожесточенная борьба с самим собой, и даже печаль и скорбь. Большие неприятности, избежать которых Уайлд старается с энергией человека, одержимого идеей порядка, и пускает для этого в ход все возможные средства, лишь подстегивают сэра Эрнеста, придают ему уверенность в том, что он должен разделить их с нами, которые могут этому лишь поражаться, к его полному удовлетворению. Как только все это заканчивается, сомнения возвращаются снова.

После обычного тоста за женщин, любимых и всех тех, с кем мы можем никогда не встретиться, который произносит Уорсли, Сэр берет слово и несколькими фразами ставит нас в неловкое положение. Он без обиняков просит прощения за провал экспедиции. Он даже допускает, что совершил ошибку, приняв решение идти дальше на юг вместо того, чтобы по достижении Берега Кэрда лечь в дрейф и высадиться там.

— Я надеялся, что будет еще лучше. Что за глупое решение! Я бы хотел сегодня услышать тосты за шкипера и за вас, Фрэнк, Том, Альфред!

Он твердо смотрит в глаза каждому из этих четверых, и я могу себе представить, что значит для него говорить все это в том же самом помещении, где ровно пять месяцев назад проходило совещание, на котором он противопоставил себя этой четверке.

— Меня бросает то в жар, то в холод, когда я думаю, что мы могли бы сидеть в нашей палатке, ученые занимались бы своими исследованиями, а остальные готовились бы к походу. Я не могу себе даже представить, какие трудности выдержали Макинтош и его люди в море Росса, чтобы подготовить для нас склады с припасами, которыми, возможно, мы никогда не воспользуемся. Я не могу переоценить всю работу, которую вы проделали. Можете быть уверены в том, что я сделаю все возможное, чтобы всех вас вернуть к вашим женам и детям живыми и здоровыми. Или к вашим любовницам. — Смех. — Благодарю вас. Несмотря на обидную ошибку, мне очень приятно находиться здесь с вами. Я хочу видеть всех вас.

— За Сэра! — кричит верный Альф Читхэм и поднимает свой стакан. — За сэра Эрнеста, — тихо повторяет он, и у меня ком подступает к горлу и слезы наворачиваются на глаза.

Шеклтон встает. Тех, кто хочет встать, подражая ему, он просит сидеть и стоит один. Ретроспективная часть его выступления остается позади, теперь он смотрит вперед. Я откидываюсь назад. Может быть, еще стаканчик портвейна?..

Но то, что он говорит, поражает меня до глубины души, обрушивается на меня как топор Грина на лед, и от моего спокойствия и хладнокровия не остается и следа. Он хочет, чтобы я тоже встал.

И когда я встаю и нерешительно обвожу глазами собравшихся за столом и улыбающихся мне, он велит, чтобы я рассказал что-нибудь о полярной ночи. Здесь и сейчас. Он садится. У меня становится черно перед глазами.

— Сэр, полярная ночь, я ничего не знаю о полярной ночи, я еще никогда не испытывал, что это такое… — лепечу я. — А та, что сейчас начинается, кажется мне… мне слишком короткой, чтобы я… что-нибудь… действительно важное для всех… значительное…

— Браво, — говорит Мик. — Великолепно. Отличное начало.

Все хохочут.

— Успокойтесь, джентльмены, прошу вас. — Шеклтон улыбается, но без ехидства. Он воспринимает это серьезно. — Спокойно, Мерс. Никто здесь не хочет вас выставлять на посмешище. Я просто подумал, что вы расскажете нам, что вы прочитали о полярной ночи. Ведь важно, чтобы кто-то из нас читал книги и рассказывал другим, что там написано… Но вы не обязаны это делать, если вы сами этого не хотите.

Конечно, я не обязан, это я и сам знаю. Я говорю, что хочу сесть. И сажусь.

— Ну ладно.

Шеклтон кивает остриженной наголо головой. Он представлял себе это по-другому. Он скрещивает руки на груди. Воцаряется неловкое молчание.

Я знаю, что я мог бы это сделать. И спрашиваю себя, почему не делаю. И слышу, что уже говорю. И все остальные молчат.

— В полярную ночь мне в первую очередь приходит в голову слово, которому научил меня Хёрли. Это слово из языка эскимосов, и я не знаю, верно ли я его выговариваю: Perler-orneq. — Я смотрю на Хёрли, Принц кивает. — Оно выражает печаль долгой полярной ночи и означает не что иное, как «ощущать важность жизни». Да, точно, недавно я прочитал два доклада членов экспедиции на «Бельгике», которые зимовали здесь шестнадцать лет тому назад. Я действительно не могу рассказать много. Это слово довольно точно описывает то, что я прочитал. Эти люди были первыми, пережившими зиму во льдах, и один из них, Фредерик Кук, написал в своем дневнике о черном занавесе, который опускается между одиночеством во льдах и остальным миром, и о том, как быстро он накрывает душу. Становится жутко, как в романе про вампиров, когда он, к примеру, пишет, что полярная ночь с каждой неделей высасывает все больше цвета из крови. И еще он, то есть Фредерик Кук, где-то написал, что не смог бы представить ничего более вызывающего уныние и уничтожающего для своих товарищей и для себя самого. Ну как? Достаточно?

— А у тебя нет ничего про красоты полярной ночи? — крикнул кто-то. — О девушках?

— Боже мой, кончай! — Нижняя челюсть Сторновэя почти касается груди. — У меня же сразу встает.

— А вот этим мы рисковать не намерены, мистер Маклеод, — говорит Шеклтон. — Продолжайте, Мерс. Возможно, в конце вы дойдете и до заманчивых сторон.

— Да, ну хорошо. Другая книга из вашей библиотеки, сэр, о плавании на «Бельгике» в море Уэдделла, написана неким Т.Х. Боэмом и называется «Пока не пришли герои»… честно, капитан, она называется именно так! То, что я там прочитал, не имеет ничего общего с романтикой в духе Дракулы. После трех недель жизни в темноте экипаж впал в депрессию и меланхолию. Люди не могли ни на чем сосредоточиться, и даже еда превратилась в мучение.