— Не повезло, паренек.

Он сожалеет, что я не получил по шее, а я — я должен быть ему за это благодарен.

Он заканчивает набивать папиросы и бережно складывает их в небольшую коробку, точно подходящую по размеру.

— Мне было наплевать, если бы они посадили тебя в мешок и пару раз окунули в бухту, — говорит он. — Ну, честно говоря, с корабельными «зайцами», которые подхалимничают и не признают старших, с ними только так и поступают, это знают и такие, как ты, насколько я понимаю своими куриными мозгами.

Колкость за колкостью, что он хочет узнать? Догадывался ли я об этом? Если я скажу, что Бэйквелл рассказал мне об этом, он обрушится на Бэйквелла, который точно так же принадлежит к команде Винсента. А если я скажу, что не знал, то окажусь дурачком, не имеющим представления о том, что действительно важно.

Самым умным было бы сказать: «Почему же это план сорвался? Они сунули меня в мешок и бросили за борт, я трижды достал до дна. Как раз это они и сделали!» И тогда посмотрим, кто завтра получит от боцмана за неповиновение.

— Я уже думал об этом, — говорю я вместо этого. И чтобы переменить тему, я встаю, подхожу к столу и беру книгу. — Спасибо за откровенность, Винсент. И за чай.

— Откровенность. Конечно! Пожалуйста, пожалуйста. Парень, да ты не в своем уме! Забери свою свечу. Но не зажигай, понятно?

— Не зажгу, обещаю. Спокойной ночи.

— «Обещаю», «спокойной ночи», — передразнивает он меня. — Такие дела у меня не проходят. И чтоб ты знал: никого не интересует, что ты читаешь в своих книжках. Всем наплевать, понятно это тебе?

— Понятно.

— Паренек, говорю тебе, о том, что происходит во льдах, в книжках не пишут. Это должно быть внутри, в крови. Мой дед был в Южных морях в восемьсот тридцать девятом году и утоп здесь, и никто не знает, где, когда и, прежде всего, почему. Но я знаю, о чем говорю, и мне не нужны книги. В тысяча восемьсот тридцать девятом — звучит! Осточертели мне гребаные ученые.

— Твое дело. А, Винсент, пока я не забыл: во время следующей вахты подашь мне чай с печеньем. Хорошо?

И теперь бегом отсюда!

— Следующей вахты! — орет он мне вслед. — До этого наша посудина, пожалуй, и не доживет. Ладно, вали отсюда, идиот!

Нет, друзьями нам не быть. Но должны ли мы оставаться врагами? А почему нет? Во льдах многому не научишься, но одно ясно: и вражда есть одна из форм союза.

Впервые дни октября стрелка наших антарктических часов в «Ритце» миновала девятичасовую отметку. Снаружи, на льду, мы видим все более отчетливые признаки весны: сначала ежедневные пробы воды, которые берет Бобби Кларк, показывают увеличение количества планктона, затем Уорди замечает первого одинокого королевского пингвина. Он выманивает любопытную птицу из небольшой полыньи, где она спокойно плещется, на нашу льдину и убивает ее ножом. Точно так же пару дней спустя Уайлд убивает первого тюленя-крабоеда, который осмелился подплыть слишком близко, чтобы отведать отходов из камбуза. Животные вернулись. Полгода провели они на Южных Оркнейских островах, на Южной Георгии или в Патагонии. Пока мы описывали круги во льдах, играли в театр и отстреливали наших собак.

Подавленность, не отпускавшая всех нас со времени июльского урагана, прошла с появлением первых признаков тепла и весны. Мы подняли на борт собак, в живых их осталось всего двадцать девять, при этом минимум десяток из них исхудали до костей. И как-то ранним утром, когда корабль внезапно без нашей помощи освободился из льда и оказался в центре окруженного льдинами озера, нам не удалось запустить двигатели, потому что из-за попавшего внутрь льда лопнули водоводы. Часы ушли на то, чтобы поднять замерзшие паруса. Мы прошли всего сотню метров, когда едва заметные волны превратились в ледяную кашу и снова заперли нас.

Торошение не прекращается, наоборот, из-за появления свободной ото льда воды места для дрейфа льдин стало больше, поэтому оно лишь усиливается. Сэр, шкипер и наши бывалые покорители льдов твердо убеждены в том, что мы выкарабкаемся, несмотря ни на что, и не упускают случая подбодрить тех, кто не верит в успех. Но самые упрямые среди нас, те, которые имеют свою голову на плечах — веселый Хуссей, стойкий и упорный Бэйквелл, Тетя Томас, Марстон, — лишь качают головой на вопрос о шансах корабля; они дремлют целыми днями, зевают во время вахт и колеблются между безразличием и желанием сдаться. Горько, но похоже, что если все окружающие рисуют всякие ужасы, почти невозможно заставить себя поверить в перемены к лучшему.

Что делать с надеждой, если никто не хотел даже слушать об этом? Я никогда не сомневался в том, что «Эндьюранс» выскользнет из льдов целым и невредимым, а теперь — нет, потому что той ночью в «Ритце» Винсент поведал мне, сколько шансов он дает нашему кораблю, — нисколько! С Бэйквеллом, Холнессом или Хау, с друзьями-товарищами я отмахнулся бы от таких речей как пессимистических. А с Винсентом я мог быть уверен в том, что он знает, когда враг сильнее.

Так что давай, ребята, давай! Нельзя оставлять надежду!