Десятого октября, на двести пятьдесят девятый день нашего заточения во льдах, корабль сотрясают два удара и показывают, что нам предстоит. Первый удар — это первое сжатие, которое пришлось непосредственно на корпус. Льдин, способных смягчить удар, нет, и в течение нескольких секунд лед поднимает в воздух нос корабля и одновременно с треском сжимает осевший на корму корпус. Слышно, как под палубой скрипят стойки и шпангоут, после чего ломаются с громкими и резкими хлопками. На мостике собралась небольшая группа людей, чтобы защитить Шеклтона или искать у него защиты. Я вцепился в руль и смотрю, как гнется фок-мачта, сгибаясь, будто деревце на ветру. Гринстрит в остатках своей формы первого помощника стоит совсем рядом. Он схватился за шпиль и не может отвести глаз от разыгрывающегося спектакля, пока Том Крин не спрыгивает к нему и не оттаскивает в сторону.

Но мачта не сломалась. Давление ослабевает, и «Эндьюранс» замирает с носом, задравшимся выше изрезанной и неровной линии горизонта, и кормой, вдавленной глубоко в лед. С наступлением темноты мирно пошел снег.

Второй удар за этот день едва ли слабее первого. Но лед здесь ни при чем. В нем виноваты мы сами. Вооружившись оставшимися лампами, мы рассыпались по судну, чтобы оценить ущерб. Мы с Грином разбираемся в полуразрушенном камбузе. Мы выбрасываем обломки лопнувших шкафов, стеллажей и всего того, что было внутри. Полки покрыты кашей из муки и залитых соусами осколков стекла. Куча, которую мы с Грином набросали при мигающем свете камбузной лампы, приобрела розовый цвет и быстро начала вонять.

Как обычно, за работой мы молчим. Но меня разбирало любопытство, и я как бы между прочим задаю Грину вопрос, не имеющий ничего общего с приготовлением еды и уборкой.

— Винсент рассказал мне, что его дед утонул у полюса. Известно ли вам что-нибудь об этом, мистер Грин?

Грин что-то бурчит себе под нос.

Я делаю еще одну попытку:

— В восемьсот тридцать девятом, говорит Винсент. Интересно, плавал ли его дед с Россом или…

Грин молча уходит. Когда он возвращается, все идет как обычно: за работой мы не произносим ни слова.

Появляются Стивенсон и Маккарти. Они уныло изучают состояние бортов и, не снимая лыжи, шаркают прямо по соусу к переборкам, чтобы найти трещины и перекосы.

— Слыхали уже? — говорит Стивенсон, когда они заканчивают. — Говорят, Сёрлле в Стромнессе изо всех сил отговаривал старика от плавания во льды на этой чертовой посудине. Я думал, вам это интересно.

Маккарти уже выбрался на трап, ведущий вниз, а кочегар Стивенсон, которому больше нечего кочегарить, набивает себе трубку. Он улыбается с издевкой. И так понятно, о чем он думает. Он, мол, всегда это знал.

— Ага. — На Грина его слова не произвели сильного впечатления. — И тебя, болтуна, это забавляет, да? Иди отсюда.

— Я только говорю, что посудина не годилась для плавания во льдах, если даже норвежец это видел. Начальники не сказали нам всю правду, и теперь мы в дураках.

— Э-эх. — Руки Грина красные от соуса. — Ну что за свинство! Не хочешь нам помочь? Ну так расскажи свою историю другим нытикам.

Стивенсон растягивает рот в мерзкой улыбке, пару раз шлепает по деревянной переборке и, не говоря больше ни слова, уходит.

— Ты что улыбаешься, а? — спрашивает меня Грин. — Видел яблочный мусс?

Я киваю:

— Один ящик уцелел.

— Так. На ужин сегодня яблочный мусс. Вот говнюк, а? Стоит тут и поливает босса. Я подложу ему крыс сегодня ночью! — Грин вытирает руки полотенцем в пятнах от соуса и тюленьей крови, которое висит у него поясе. — Ничего собой не представляют, а несут всякий вздор. Это они все могут. Винсент и его дед. Да, о нем он все время болтает в море. А вот плавал ли он с Россом, я не знаю. Спроси его сам.

Что на самом деле сказал Торальф Сёрлле в Стромнессе, мы узнаем через несколько дней от самого Шеклтона. Это было в один из тех редких дней, когда судно не сдавливали льды, и мы собрались на передней палубе. Воздух казался мне почти теплым — температура поднялась до минус десяти градусов, так что многие даже не надели капюшоны. Сэр был в фетровой шляпе и белом пуловере. Он пребывал в прекрасном настроении и прежде всего сообщил нам, что это он сам лично поручил Уайлду, Крину и Гринстриту рассказать всей команде о мнении капитана Сёрлле относительно пригодности нашей баркентины к плаванию в высоких широтах.

Присутствующие угрюмо смотрят на него. Их глаза сверкают не от того, что в них отражается дневной свет, а от досады и недовольства. Наши лица черны от сажи, которая образуется при использовании животного жира в качестве топлива для ламп, некоторые — в волдырях от обморожений. Пока мы все это слушаем, мы теребим свои всклокоченные запутанные бороды.

Шеклтон говорит тихо и размеренно. Он повышает голос, лишь когда начинает греметь лед. Нет никого, кто знает эту шхуну лучше Сёрлле, поэтому он отправился к нему, когда мы были на Южной Георгии.