Я прихожу в себя в нише между скалами у подножия очередной горной цепи. Изношенная меховая рукавицей Крина протирает мой лоб. А волосы Шеклтона отросли так, что стали такими же длинными, как волосы моей матери, потому что вываливаются из капюшона и свисают прядями по обеим сторонам его лица, когда он с потемневшим от волнения лицом пытается влить в меня полстакана молока и заставить съесть сухарь, от которых я, по-видимому, давно отказываюсь. Это наши последние три сухаря, мы съедаем их в нише. Хотя у нас больше не остается провианта, мы готовим и оставшиеся две порции сухого пайка. Мы садимся лицом друг к другу, обняв рукой соседа, и сидим так, обратившись спинами к холоду занимающегося утра, и ждем, пока тепло пищи разольется по телу калориями и к нам вернется мужество, а положение наше не будет казаться таким ужасным.

— Нам недолго осталось идти, — говорит Шеклтон. — Пройдем еще эту гору, а потом будет спуск у побережью, я это чувствую. Я обещаю вам, что самое позднее через шесть часов мы увидим базу. Мы не имеем права сдаться сейчас. Вам стало лучше, Мерс?

— Немного, сэр.

— Вы держитесь превосходно. У каждого есть предел. Важно знать, где он, и не требовать от себя невозможного. Вы мне нужны. У вас нет желания рассказать нам какую-нибудь небольшую историю из наших утерянных книг, которая нас развеселит или хотя бы даст пищу для размышлений?

Мне пришла в голову картина — сухари на снегу, — картина бурной радости, и она мне кажется уместной, даже при том, что она может задеть Крина, который любил капитана Скотта, ведь эта картина неизбежно соотносится с трагедией Скотта.

Я рассказываю про Амундсена. В то время как Скотт умирал от голода в своей палатке, Роальд Амундсен дошел до полюса и вернулся назад так быстро и сэкономил столько провианта, что устроил со своими людьми бой сухарями на снегу. Каждый из участников получил в качестве «боеприпасов» по ящику сухарей. Под конец норвежцы отвязали своих ездовых собак и позволили им доесть следы сражения.

Шеклтон и Крин молча слушают. Мы доели все, что было, стаканы тоже пусты. Шеклтон вынимает хронометр, он показывает четверть седьмого. Шеклтон приказывает нам поспать полчаса, прежде чем мы начнем подъем к вершине. Крин прислоняется к скале и обнимает меня. Через секунду Шеклтон нас будит.

Я тру лицо снегом.

Мы оставляем примус в нише, привязываемся друг к другу канатами и начинаем вырубать ступеньки в склоне. Получасовой сон освежил меня лучше, чем я ожидал, и подъем к гребню дается мне сравнительно легко, несколько раз я даже помогаю Сэру, поддерживая его. Шеклтон выглядит совершенно вымотанным, он жадно хватает ртом воздух и избегает моего взгляда. Крин идет вперед, я снова слышу, как он напевает: «Вблизи и вдали ни души, ни звезды». Едва мы добираемся до подножия гребня, светло-голубого в свете утренней зари, как слышим шум. Он похож на отдаленный свист, но не крик альбатроса или поморника. Мы останавливаемся и смотрим друг на друга.

Крин спрашивает сверху:

— Который час?

Шеклтон с трудом подавляет одышку и достает хронометр:

— Ровно половина седьмого.

Как же может быть половина седьмого, спрашиваем мы с Крином, если мы начиная с четверти седьмого полчаса проспали и потом прошли половину склона?

Сэр Эрнест, все еще тяжело дыша, объясняет:

— Вы ведь оба отдохнули, Том, или нет? Я вас разбудил через пять минут, иначе сам заснул бы. Так что сейчас — половина седьмого.

— В половине седьмого, — говорит Крин, — сирена будит людей на китобойной станции.

И Шеклтон:

— Это ее мы и слышали.

— Если это была она, — говорит Крин, — тогда через полчаса мы услышим ее еще раз. В семь она зовет людей на работу.

Снова Шеклтон:

— Точно так. Нам нужно только ждать. А что мы можем делать лучше, чем это, а? Так что давайте заглянем за гребень.

Когда паровой свисток в Стромнессе звучит во второй раз, он застает нас на плавно понижающемся склоне, по которому уже полчаса спускаемся в долину. Мы обнимаемся.

— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — говорит Шеклтон сначала Крину, потом мне, после чего мы продолжили наш путь по снегу, глубина которого доходила до щиколотки. Вдали на противоположной стороне долины расположены высокие бело-голубые горы, сверкающие в утреннем свете. Это пик Коронда и гора Кук. Мы, наконец, видим горы, у которых есть названия. Восточнее их находятся Стромнесс и Хусвик.

Мы идем целый день. Вскоре после полудня мы взбираемся на цепь невысоких холмов и смотрим через гребень. Перед нами раскинулся черный залив. В некотором отдалении от берега плывет катер, за ним тянется дуга кильватерного следа. К стромнесской верфи пришвартовался парусник, такой же трехмачтовик, как «Эндьюранс». Я вижу на палубе матросов, они кажутся крошечными, но я хорошо различаю их разноцветные куртки. Между доками и сараем я вижу еще людей. Они бегают туда-сюда. Некоторые что-то тащут, наверное, инструменты. Как же здорово! Мы молча лежим на животе в снегу на гребне. Налетающий время от времени ветер треплет флаг на мачте в центре деревни и показывает нам его сине-бело-красный норвежский крест. Это выглядит так, будто дующий с залива ветер пробуждает флаг от сна, а когда порывы стихают, флаг снова засыпает, потому что ветер разрешил ему немного поспать.

Семнадцать месяцев я не видел других людей, кроме тех, кто был со мной на «Эндьюрансе». Последние часы, которые потребовались нам для спуска к побережью, я провожу в страшном напряжении. Я ухожу в себя и не могу выдавить ни слова радости и разделить ликование с Крином и сэром Эрнестом. Мы молчим и стараемся идти как можно быстрее. С нами уже ничего не может произойти. Каждое прикосновение обоих моих спутников, которые помогают мне удержаться на ногах, наполняет меня счастьем и помогает понемногу забывать страх, который я пережил, — страх утонуть вместе с «Джеймсом Кэрдом», страх заснуть и замерзнуть насмерть в горах, потому что некому будет меня разбудить.