Пятнадцатого августа 1915 года, насколько я могу посчитать, был двести третий день нашего заточения во льдах. Это было воскресенье, мы дрейфовали в море Уэдделла, и двадцать часов в сутки было совсем темно.

Папа направляет бричку на улицу, огибающую город кольцом. Мы объезжаем центр, потому что и не в праздничные дни ездить на конных повозках по его переулкам просто опасно. Автомобили, которые носятся там во все стороны, дико гудя, огромны, а их водители проносятся мимо, с глазами, полными панического страха. Отец называет автомобильный транспорт в городе «деревяшками в реке». Даже на шоссе, ведущем через восточное предместье к лугу для праздников, еще можно услышать рев и треск, доносящиеся с улиц между собором и гаванью. Мне снова приходят в голову слова Дэфидда о том, что он думает открыть после войны авторемонтную мастерскую. Если у меня есть желание и это не ниже моего достоинства, то я могу стать его компаньоном.

Легкий ветерок доносит грохот и хрип, издаваемые духовым оркестром ньюпортской полиции. Мы трусцой выезжаем на луг, отец встает с облучка и берет нервно вскидывающего белую гриву Альфонсо под уздцы. Он ведет нас к шеренге тополей, под которыми уже стоят повозки, там я спрыгиваю в траву и помогаю дамам.

Для Реджин это первый выезд с тех пор, как Герман был объявлен пропавшим без вести. Она останавливается рядом со мной и грустно спрашивает:

— Я не выгляжу глупо?

Под тополями напротив останавливаются автомобили. Белого «Моррис Оксфорд Буллноуза» родителей Эннид нигде не видно. Но сейчас еще ранний вечер, все время подъезжают новые автомобили, останавливаются, издают громкий треск и затихают так резко, как будто в них попадает пуля из карабина, выпущенная кем-нибудь вроде Фрэнка Уайлда. Маловероятно, что Малдуны пропустят эту церемонию прощания с героями, ведь она посвящена и их будущему зятю. Бишоп, Болл и Мэннок, трое наших ребят, летят воевать за Париж.

— Ты выглядишь прекрасно, tres chic.

Реджин плотно закрывает глаза, пытается улыбнуться и сжимает мою руку.

Когда мы около первого же красно-белого киоска, где продаются дудки, флажки и сувениры, встречаем Бэйквелла, Реджин не хочет меня отпускать, она не хочет идти с родителями в толпу, шум музыки и рев моторов. Насколько я могу увидеть поверх шляпок, кепок и голов, толпа тянется до самого ограждения, за которым стоят три самолета и расположился духовой оркестр. Там я вижу траву, обширную ровную зеленую поверхность.

— Как знать, кто меня там поджидает, — громко говорит она. — Нет-нет, ни малейшего желания.

Бэйквелл нарядился. Он нацепил белую рубашку и странную шерстяную кофту. На голове у него фуражка, которую он снимает, заметив нас. Я знаю, что ему очень нравится Реджин. Он мнет фуражку в руках и смотрит на нее так, будто получил ее в подарок от сестры.

— Добрый день, Реджин. — Видно, что его губы шевелятся, но услышать, что он говорит, невозможно.

— Per, — говорит мама, она единственная, кто ее так называет, — нет никаких оснований нервничать. Твой брат и мистер Бэйквелл хотят здесь немного осмотреться. И мы поступим так же. Поздороваемся и помашем рукой на прощание.

Отец говорит:

— Пойдем, детка. Я присмотрю за тобой.

Ему еле-еле удается не отставать от меня. Даже когда он видит стоящего перед ограждением в группе людей во фраках своего нового работодателя, я тороплю его и говорю через плечо:

— Пошли, этот никуда не убежит, а Мэннок сейчас улетит!

Мистер Кляйн из Бостона назначил Бэйквелла шефом своей ньюпортской конторы по найму матросов, потому что тот оказался единственным американцем, плававшим с Шеклтоном. Мы проходим мимо, улыбаясь ему и его коллегам по бизнесу, когда он слегка смущенно подносит ко рту кусок дыни.

— Мистер Кляйн, — говорит Бэйквелл, — сэр!

— Мистер Бэйквелл? — спрашивает Кляйн. Он не говорит «сэр!», это было бы неуместно, потому что мой друг не носит ни гамашей, ни фрака, а всего лишь чудную шерстяную кофту.

Когда мы ушли от мистера Кляйна достаточно далеко, Бэйки обращается ко мне:

— Мать твою… он меня вышвырнет, понимаешь? Я потеряю лучшую работу в моей жизни только потому, что ты протаскал деревянную рыбу по всему миру.

— Не потеряешь. А если потеряешь, то найдешь другую. Пошли.

— Я мог бы сжечь ее на Южной Георгии. Прочитать записку и сунуть и то и другое в примус, и делу конец. Скажи-ка, почему я это не сделал.

— Потому что я оторвал бы тебе руку, и ты знаешь какую.

— Надеюсь, ты знаешь, что делать. Где она?

Я хлопаю себя туда, где находится сердце.

— Отлично. Тогда вынь ее.

— Для этого мы и пришли.

Я еще не вижу ограждения, но кругом полно людей в форме, это офицеры-летчики и трубачи. Чем ближе мы подходим к самолетам, тем меньше видим женщин. Там лишь те, кого не смутила грязь. Должно быть, их туда перенесли, потому что на их юбках не видно ни малейшего пятнышка грязи, лишь несколько складок от долгого сидения в автомобилях.