От смертоубийства Егора уберегли воспоминания: щекастый карапуз с длиннющими ресницами и его веснушчатая мамаша. Не то – быть беде, и так остановиться смог уже в самый последний момент, когда его кулак и эту ублюдочную рожу разделяли даже не сантиметры, а миллиметры, ограничился не полноценным хуком, а увесистой оплеухой.

– Живи, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

– Да ты… да я тебя… да я вас обоих…

– Ты бы заткнулся, – посоветовал Егор.

– Уволена… без выходного пособия… так ей и передай…

– Передам, не переживай, мордастый.

Вот такой у него получился денек, насыщенный информацией, событиями, мордобоем и душевными терзаниями. Слова того гаденыша колючками засели в сердце. «И вашим, и нашим. Что с нее взять, с зэчки?..» А Настасья говорила, что у нее с бывшим теплые отношения. Вот они, оказывается, до какой степени теплые. И ведь упрекнуть ее не в чем: выживала девчонка, как могла. Тогда что ж на душе-то так муторно?.. Егор знал отчего, знал, но самому себе признаваться не хотел, чтобы не было еще больнее.

И вот сейчас она смотрит на него своими глазюками ведьмовскими и спрашивает, почему она уволена. А потому и уволена, что дура! Потому что и вашим, и нашим… Ладно бы с нормальным мужиком, а то ведь с этим ублюдочным… Он ее на зону спровадил, а она с ним на столе…

– Ну что ты уставилась на меня?! – рявкнул он. – Непонятно что-то?! Так я тебе объясню!

– Да уж объясни, будь любезен!

Ишь, еще и огрызается…

– Твой бывший тебя уволил! Что здесь непонятного?

– За что?

– За то, что ты и вашим, и нашим… – Егор осекся.

– Что – и вашим, и нашим?

– Да все! Вот ты скажи мне, Настасья, неужели после того, как это чмо мордастое тебя предало, тебе с ним не противно было?

– Что – противно?

– Да спать с ним, вот что!

– А кто с ним спал? – спросила она растерянно, и только потом, похоже, до нее дошел смысл сказанного. – Егор, ты думаешь, что я с Сашкой? – Она устало присела напротив, подперла кулаком подбородок.

– Это он так думает, – неожиданно Егор понял, в какую дурацкую ситуацию попал: обсуждает с малознакомой девицей ее интимную жизнь. Да ладно – обсуждает, он же еще и осуждает…

– А откуда ты знаешь, что именно он думает? – Под ее внимательным взглядом вся его злость испарилась. – Ты с ним виделся?

– Хуже. Я ему морду бил.

– За что?

– За тебя. Он сказал, что ты и вашим, и нашим, вот я ему и врезал. Вообще-то, до этого я ему тоже врезал.

– А до этого за что?

– Тоже за тебя. За то, что ты из-за этой сволочи четыре года отсидела.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю!

Она долго молчала, а потом сказала:

– Егор, он все наврал. Веришь?

– Верю.

Конечно, он верил. Теперь, когда она так близко, только руку протяни, совершенно ясно, что все это ерунда и происки врагов. А руку он все-таки протянул…

Ее волосы были мягкими и прохладными, а щека горячей. Губы, наверное, тоже горячие, но проверить он не успел – Настя вдруг разревелась.

Ну что же это такое?! Да что же она плачет-то?! Егор давно усвоил, что женские слезы – это страшное оружие. Все его бывшие подружки умели пользоваться им просто виртуозно. Наверное, понимали, что ему проще уступить, чем становиться причиной и свидетелем этого безобразия под названием «женские слезы». И Настасья туда же: стоит ему подойти ближе, чем на полметра, как она ударяется в рев.

Неожиданно в голове родилась очень конструктивная мысль. Если женщина плачет, то долг мужчины – ее утешить. Егор до сих пор с непонятной тоской вспоминал, чем закончилось прошлое «утешение», а тут такой шанс…

– Эй, Лисичка, ты чего? – Начало было не слишком элегантным, зато он под шумок погладил ее по голове.

Честно говоря, внятного ответа он не ожидал – женщины, они такие: плачут не пойми из-за чего, – но она вдруг ответила:

– За меня никогда в жизни никто не заступался.

– Оно и видно, – буркнул Егор и погладил ее теперь уже по спине.

– И морду из-за меня никому не били, – она всхлипнула.

– Ну, это дело поправимое. Хочешь, я каждый день буду бить в твою честь кому-нибудь морду? – Ситуацию нужно было использовать по максимуму. Он и использовал: обнял всхлипывающую Настю, прижал к себе.

– Не надо морды бить, – всхлипывания перешли в хихиканье.

Как-то она слишком легкомысленно относится к проявлению человеческого участия. Может, поцеловать ее, так сказать, в доказательство серьезности своих намерений?