– Ерунда. Это просто игра, что-то наподобие кроссворда. А для того, чтобы сделать что-нибудь худо-бедно стоящее, мне приходится горбатиться, как всякому другому.

– Хорошо, только, прошу тебя, пусть импровизация будет длинной. До самого рассвета, который никогда не наступит… Это будет повесть или поэма?

– Кто его знает. Мне придется сесть в кресло, если ты не возражаешь… «Импровизации»… это интересная тема. Погоди немного, дай собраться с мыслями. Хочешь вина?

– Нет, милый, выпей сам… Мне уже хватит.

Розанов с облегчением поднялся с кровати, нашел свой халат, укутался в него, свернулся в кресле, закрыл глаза и сосредоточился…

– Три писателя, волею случая сведенные вместе, – начал Розанов, – сидели в гостинице, разговаривали и выпивали. Стоял октябрь, и погода была препакостная. Прежде чем, уже заполночь, разойтись, они договорились, уступая пьяной настойчивости одного из них, сымпровизировать на одну и ту же тему, а на другой день, перед закрытием конференции, на которую они приехали, сравнить, что у кого получилось.

Американка, писавшая любовные романы, явно была в проигрышном положении; у нее не было никакого желания выполнять то, что пришлось пообещать под давлением; к тому же она считала подобные игры совершенным ребячеством. Русский поэт славился своим талантом, но был вдребезги пьян. Армянин еще оставался трезвым, к тому же он был традиционным рассказчиком: расхристанный москвич бросал вызов навыкам, которыми он гордился.

Предмет, избранный ими для импровизации, спокойно спал в ночи. Ему не снился обожаемый, мертвый, холодный как лед отец-армянин, как это было с американкой. Он не сражался с демонами, чем, казалось, был занят советский поэт – временами, по крайней мере. Он не говорил мягким голосом, как это было свойственно рассказчику-армянину. Ему не снился ни потоп времен Ноя, ни еще более страшный потоп 1915 года. Он стоял, позволяя собираться вокруг себя облакам импровизаций, предвещающим бурю…

Мне доктором запрещена унылость. Именно она, доктор, узнав о том, что на обратном пути из Америки я собираюсь посетить Армению, убедила меня сдать авиабилеты и отправиться в это морское путешествие:

– Вам необходим полный покой.

В тот раз она впервые пришла ко мне домой. Быстрый ее взгляд вбирал в себя все подряд: березы, стеной вставшие за окном; обломок сибирского метеорита на моем бюро; мой стол, где в пишущую машинку все еще был заправлен белый лист; висящий над столом карандашный набросок, изображающий Блока на первом представлении «Кармен»; глиняного единорога и русалку на шкафу темного дерева справа от моего дивана.

– Почему вы так озабочены сексом? – спросила она, рассеянно глядя на мою икону семнадцатого века. Она была полна любопытства – потому-то я к ней и ходил.

– Потому что, когда мне было два годика, я отрыгнул молоко прямо между ног матери, – сказал я. – Тогда стоял голод, и поэтому она меня закармливала. До сих пор молоко ненавижу.

Она кивнула с видом полного понимания.

– Вам нужен отдых, – сказала она.

Весь мой диван был завален бумагами.

– Не могу я отдыхать, – возразил я. – Писатель и поболеть спокойно не может. Вот гранки нового издания повестей Пушкина – я должен вычитать их к четвергу. К тому же мне надо прочесть вот эти книги и доложить о них – письменно.

Я указал на пару американских романов, лежавших на диване рядом со свежим номером «Нового мира».

– Зачем это? Кому доложить?

Меня передернуло.

– Они хотят знать, что о нас пишут там… Одна из этих книг – детектив, действие которого происходит в Москве! Можете себе это представить? Заголовок в «Правде»: «Пуаро расследует убийство Мейерхольда».

Я слабо, но едко усмехнулся и присел на пол возле дивана. Моя хромоногая домработница, прежде чем уковылять домой, доставила мне термос с супом и несколько банок пива. Я взял банку, вскрыл ее и сделал большой глоток.

– Вы как себя чувствуете? – спросила она. – В чем вообще дело?

Она примостилась на диване, и я уловил слабый запах свежевымытых волос. Они у нее были длинные, прямые, лимонного цвета – венец ее красоты, хотя кое-где уже проглядывала седина.

– Не знаю. Надеюсь, вы мне об этом скажете. То словно весь горю, то дрожу от озноба. И насквозь мокрый от пота.

Она нащупала мой пульс, но взгляд ее скользнул на выцветшую акварель – портрет светловолосой грузинки, которую я любил на протяжении четырех дней лет десять тому назад. Она не следила за временем. Ни знаниями, ни умением она не блистала – только любопытством.

– Вас лихорадит, Сурков, – заметила она. – Что вы чувствуете?

– Я до ужаса замкнут в самом себе. Замкнут настолько, что когда слышу о том, что разбился самолет со всеми пассажирами – или друг говорит мне, что у него рак – или узнаю, что арестовали какого-нибудь диссидента, – то ровным счетом ничего не чувствую. Точнее, чувствую даже что-то вроде возбуждения, словно мне это приятно. А то вдруг становлюсь сразу всеми – и ничего не могу с этим поделать. Каждым живым существом сразу. Нет ни воробья, что пал бы на землю, а я не знал бы об этом, не умирал бы с ним вместе.