– Мужчин по большей части убивали на месте, но женщин и детей по крутым горным тропам гнали в раскаленную пустыню. У них отнимали все их имущество, насиловали, если они были привлекательны, а потом убивали. В Дирабекирском вилайете мы избавились от пятиста семидесяти тысяч. Невероятная цифра, правда? Но уверяю вас, что это правда. Мои собственные солдаты прикрывали глаза ладонями, чтобы не видеть окровавленных трупов голых женщин, сваленных на обочинах и пустырях. В долине Маскат, куда ни брось взгляд, повсюду видны были небольшие курганы, из двухсот-трехсот трупов каждый. Тех, кто уцелел, косила дизентерия. Я видел маленьких детей, которые были голодны настолько, что поедали все, что могли найти, – траву, землю, даже экскременты. В Дейрэз-Зоре мне приказали применить жестокие наказания: битье по пяткам, повешение, изнасилование маленьких девочек. Приказали сбросить сотни армян в глубокую яму, должно быть метров в тридцать глубиной. Те, что оказались на дне, вскоре умерли, а те, что были сверху, прожили еще несколько дней.

И все-таки число убитых часто сильно преувеличивают. Убито было никак не более миллиона. Я слышал утверждения, будто число убитых составляет полтора миллиона. Это неправда.

Старик умолк – видимо, выдохся. Я воспользовался случаем сослаться на голод и на то, что договорился пообедать с девушкой. Это была ложь, но мне хотелось выйти на воздух. К счастью, старик сказал, что не голоден. Я и вправду поискал Анну в столовой, но ее столик был занят. Поев, я на некоторое время отправился к себе в каюту, но долго отдыхать мне не пришлось – вскоре появился корабельный врач. С ним была эта огромная чернокожая метательница диска. Как видно, она готовилась стать еще и медсестрой. По его указанию дала мне какие-то таблетки, а тот повторил и подчеркнул уже знакомое мне предписание насчет того, что я не должен впадать в депрессию и что мне надлежит наслаждаться морским воздухом.

Когда они ушли, я несколько часов вздремнул и проснулся уже в темноте. Прогуливаясь по палубе, я наткнулся на Финна. Он подошел ко мне и начал говорить, как будто разговор и не прерывался.

– В тысяча девятьсот восемнадцатом году, – сказал он, – я был в Баку. Мне было приказано убивать армян прямо на улицах. Вся Сурахановская была усеяна трупами детей не старше девяти-десяти лет. У многих было перерезано горло, других закололи штыками. Мне пришлось вести машину прямо по детским трупам. Хруст ломающихся костей был отвратителен. На колеса автомобиля намотались внутренности трупов. Позже, в Смирне, мне приказали поджечь армянские кварталы. Тысячи орущих людей бросились в сторону доков, надеясь спастись там на кораблях, и всех их утопили. Я видел, как одна бедняжка родила как раз в тот момент, когда ее спихнули в гавань.

Мы принялись молча прогуливаться.

– Вы сказали, что были в Бабьем Яру, – спокойно заметил я.

– Да. Опять-таки, было необходимо избавиться от тех евреев, но если бы мне пришлось столкнуться с этим снова, думаю, можно было бы действовать с меньшей жестокостью. В избиениях особой нужды не было, хотя в то время мы полагали, что они помогут сделать их покладистыми и притупить их чувства – с тем, чтобы потом они могли безропотно принять смерть. В этом смысле битье очень действенно… Какой чудесный вечер, – заметил он.

Мы взглянули на небо. Видны были все созвездия, и они сверкали намного ярче, чем если наблюдать их с суши. Особенно поразителен был Орион.

– Однако, – продолжил он, – за исключением первых нескольких дней в Бабьем Яру, с еврейским вопросом я сталкивался мало. Мне главным образом приходилось иметь дело с цыганами. В Югославии доводилось видеть, как милиционеры-усташи разрывали детей на части или забивали их до смерти о деревья. Усташи были настоящие звери. Однажды, помню, мне приказали заставить девушку рыть яму, а мать ее, на седьмом месяце беременности, была в это время привязана к дереву. Затем мне велели взрезать ей живот, вынуть дитя и швырнуть его в яму. Мать последовала туда же, а затем и девушка, после того как мы ее изнасиловали. Мы засыпали их землей заживо. Это только один пример из сотен – но и один из тех немногих случаев, когда я сам вынужден был запятнать свои руки. Цыгане перед смертью вели себя очень непристойно. Евреи, идя на смерть, были сосредоточенны, они стояли под расстрелом неподвижно; цыгане же орали, визжали и непрестанно дергались. Когда закончилась война, я работал в Индии, Африке, а позже и в Индокитае.

– Когда вы вышли в отставку? – спросил я.

Старик вздохнул.

– По-настоящему я никогда не выходил в отставку. Такие люди, как я, незаменимы. Или, по крайней мере, считают себя таковыми. В сущности, незаменимых нет, всегда найдется кто-то, готовый занять твое место.

На этом мы закончили и порознь пошли по своим каютам. На протяжении дальнейшего путешествия я его мало видел. Иногда я замечал, как он затевал серьезный разговор с кем-нибудь еще. Думаю, он ощущал потребность вновь и вновь возвращаться к своему рассказу.

Из-за него я провел ужасающую ночь. Лихорадка возобновилась. Я ползу через пустыню. Почти сразу же закончилось все мое пиво. Вентиляция не спасает, а иллюминатор открыть невозможно. Я едва дышу. Пытаюсь писать доклад, но слишком нездоров. Полагаю, ненадолго я все-таки уснул, потому что наконец переехал от Зины к Ольге. Я наливаю нам по стакану чаю (как надоело мне за двадцать лет ее обыкновение плюхать себе в чай полную ложку варенья из крыжовника!) и насмешливо смотрю на брешь в ее зубах – один давно выпал.

– Ну-с, вот чего ты хотела, – рычу я.

– Не этого, – отвечает она. – Я хотела только, чтобы ты съехал оттуда и жил сам по себе.

Невыносимы эта жара, этот пот. Я поднимаюсь на верхнюю палубу в одних только шортах. Влажный туман. Сначала в нем по-прежнему жарко. Стоя под одной из шлюпок, я, кажется, различаю силуэт старика. Значит, он тоже не может заснуть. Ему тоже есть о чем подумать. Я торопливо ретируюсь, не имея ни малейшего желания продолжать наш разговор. И теперь я дрожу. Не дрожу – трясусь. Я – английский капитан Оутс [1] , пробирающийся сквозь метель. Охваченный дрожью, я возвращаюсь к себе в каюту, натягиваю пижаму, свитер, вливаю в себя чай из одного из термосов, но от этого дрожь не унимается. В каюте ужасные сквозняки. Ее пронизывают арктические ветры. Я укутываюсь всеми одеялами, укрываюсь даже пальто – но по-прежнему дрожу. От непрерывной дрожи мне становится жарко, и я отшвыриваю прочь все покровы. Здесь не найдешь ни капли прохлады.