Мы не просто продаем разные вещи. Понимаешь ли ты это, сынок? Вещи — не единственный наш товар, равно как и общественно-полезные ролики, которые мы выпускаем из чистой благотворительности, чтобы вытащить мир из безумия. Знаешь ли ты, каков наш главный товар? Это надежда. — Он зашевелил пальцами, словно писал в воздухе. — Да-да, Н-А-Д-Е-Ж-Д-А. Простенькое слово из семи букв.

А знаешь ли, как мы продаем надежду? Это так просто! Зайди в любой магазин и оглядись по сторонам. Не важно, что это за магазин, чем там торгуют. Пойди и погляди на забитые товарами полки. Люди трудятся, чтобы наполнять их. И за этим стоим мы, Боддеккер, это работа Пембрук-Холла. Мы поддерживаем оборот товаров, мы заставляем людей изобретать их, продавать и чинить. Когда тебе станет грустно на душе, когда покажется, будто жизнь не имеет смысла, зайди в любой магазин, погляди на забитые товарами полки и подумай — что бы ты испытал, будь эти полки пусты? Ты бы решил, что настал конец света, верно? Ну разумеется!

Он хлопнул в ладоши. Я даже подпрыгнул, орошая пол каплями пота.

— Но полки забиты товарами. И люди приходят в магазины, видят полные прилавки и это дает им надежду. Они знают: раз на полках еще стоят макросковородки, целая куча, которой хватит на всех, — значит, завтра настанет, потому что кто-то еще производит эти сковородки. Люди знают: как только им что-то потребуется, в любое время дня и ночи — им надо только зайти в магазин и купить. И это знание помогает им спокойно спать по ночам, помогает держаться, помогает считать, что мы живем в лучшем из миров. Вот она, Боддеккер, надежда! Это она заставляет мир вертеться, это ее мы продаем.

Левин опустил руки на стол и медленно сел.

— Так что прими от меня этот секрет, сынок, и храни его в укромном месте, но так, чтобы никогда не забыть. Он поможет тебе в самые тяжелые дни и даст силы встретить будущее, ибо, когда твое имя украсит название нашей компании, настанут тяжелые времена. И тем самым ты подаришь и мне крохотную толику надежды. Потому что я буду знать: я передал будущему хоть частицу того, что знаю сам. По-моему, я прошу не слишком много. А ты как считаешь?

Я выждал пару секунд, сомневаясь, закончил он или нет. Но, увидев на его лице улыбку предвкушения, сказал:

— Нет, сэр. Я тоже так думаю.

— Что ж. — Левин начал перебирать всякий хлам у себя на столе. — Так что мы обсуждали, Боддеккер?

Я покачал головой.

— Ничего, сэр. Решительно ничего.

Из кабинета Левина я вышел, как никогда твердо осознавая горькую истину: вся эта история с Дьяволами слишком запуталась, одному мне ее не распутать. Одному не справиться. Все, что я ни делал, пытаясь их погубить, лишь возводило Дьяволов все выше и выше, утягивая меня вслед за ними и подтверждая мою репутацию бунтаря и неслуха, с которым трудно ладить, но который что ни сделает, все правильно и все вовремя.

Да, так оно и было, хотя все шло наперекосяк. Возможно, основная беда заключалась в том, что я настолько вжился в корпоративную культуру Пембрук-Холла, что любое мое действие таило подсознательное стремление продвинуть Дьяволов — и себя вместе с ними. Теперь стало ясно: чтобы остановить эту дьявольскую колесницу Джаггернаута, мне требуется помощь.

Требуется взгляд со стороны.

Кто-нибудь, кто мог бы выйти за пределы обманчивого мира Пембрук-Холла и рассказать мне, как обстоят дела в Настоящем Мире. Причем скорее, пока я не наделал очередных глупостей. Мне нужен был кто-то, кто знал бы ситуацию изнутри, знал бы жизнь Пембрук-Холла, но теперь уже не варился в этом соку и потому мог мыслить рационально.

Я велел феррету сообщить Хонникер из Расчетного отдела, будто меня срочно вызвали по делу, и умудрился выскользнуть из здания незаметно. Я не стал ждать, пока охранники отконвоируют меня к стоянке велорикш. В Нью-Йорке прочно воцарилась осень и промозглый ветер остудил пыл всех, кроме самых упертых дьяволоманов. Большинство же вернулось к обычной жизни — будь то школа, работа, супруг или дети, — унося с собой чуть смущающие воспоминании о времени, которое они потратили понапрасну, простаивая на Мэдисон-авеню в ожидании отсвета чужой славы.

В велорикше я вызвал на циферблат номер Деппа и позвонил. Гудок, второй, и наконец:

— Алло.

— Депп? Это Боддеккер. Послушай, старина, мне нужно…

— Сейчас я в студии, так что если вы назовете себя и ваш номер, я с радостью перезвоню вам, когда вернусь.

Я попробовал дозвониться до Гризволда. Номер был отключен.

Выругавшись, я велел водителю велорикши ездить по кругу, а сам принялся обдумывать ситуацию.

Что ж, оставалась только одна кандидатура.

На то, чтобы отыскать ее, у меня ушла уйма времени. В справочнике номера не нашлось, поэтому я позвонил в Колумбийский университет и узнал номер ее родителей. Потом выжидал пару часов, пока ее мать не ответила на мой звонок. На всякий случай (вдруг мое имя стоит в черном списке) я соврал и назвался Гризволдом. А потом соврал снова и сказал, будто должен вернуть ей кое-какие личные вещи, которые она забыла в агентстве. Мамаша Бэйнбридж не дала мне адреса, но я добыл хотя бы номер телефона.

Я думал, не позвонить ли, хотя и догадывался, что Бэйнбридж повесит трубку в ту же секунду, как услышит мой голос. Поэтому я переслал номер своему феррету и велел выяснить адрес. Узнав, что регистрационный номер скрыт, чертова программа вздумала спорить со мной, этично ли так поступать. Я сказал, что иногда не вредно и ручки замарать, но феррет парировал моим же собственным изречением о необходимости блюсти чистоту. Я прикинул, не поставить ли электронный мозг перед моральным парадоксом — выполнение буквы закона грозит смертью невинным людям, — но в конце концов пригрозил перейти на другую марку программного обеспечения. Вопрос был решен и феррет приступил к поискам.