— У меня сейчас нет никакого желания возвращаться к тем событиям.

— Я понимаю, но мне необходимо рассказать, что произошло сразу после них… Может, хотите что-нибудь выпить?

— Да, спасибо, только не спиртного, у меня еще болит голова.

Медсестра уходит за питьем, а я рассматриваю свои старенькие изломанные ходики, лежащие на ночном столике, а потом новые часы — в груди, под смятой пижамой. Металлический циферблат со стрелками под стеклом. Над цифрой «12» красуется нечто вроде велосипедного звонка. От этих часов у меня покалывает в груди: такое ощущение, будто в меня вставили чье-то чужое сердце. Интересно, что еще собирается мне наплести эта странная дама в белом.

— В тот день, — продолжает медсестра, — когда Мельес ушел в город за новыми часами, чтобы хоть как-то вас утешить, вы попытались завести старые сломанные ходики. Вы это помните?

— Да… смутно…

— И по словам Мельеса, вернувшись, он застал вас на грани обморока, вы были в крови.

— Верно. У меня кружилась голова, и земля словно притягивала к себе…

— Дело в том, что у вас началось внутреннее кровотечение. Когда Мельес это понял, он вспомнил обо мне и срочно разыскал. Может быть, он слишком быстро забыл мои поцелуи, но сохранил в памяти таланты медсестры. Я успела остановить кровотечение в самый последний момент, но вы так и не пришли в себя. Мельес настоял на операции, которую обещал вам. Он говорил, что вы очнетесь в лучшем психологическом состоянии, имея в груди новое сердце-часы. Для него эта пересадка имела почти мистическое значение. Он очень боялся, что вы умрете.

Я слушаю, как она рассказывает мою историю, и мне кажется, что она говорит о ком-то другом, кого я знаю весьма отдаленно. Очень уж трудно сочетать все эти небылицы с моим представлением о действительности.

— Я была по уши влюблена в Мельеса, хотя он, прямо скажем, не отвечал мне взаимностью по-настоящему. И согласилась ухаживать за вами в первую очередь для того, чтобы иметь возможность видеться с ним. Но потом начала читать его книгу «Человек-трюк», и меня привлекла сама ваша личность. Так что я теперь с головой ушла в эту историю — в буквальном и переносном смысле. С той поры я вас и опекаю.

Я буквально онемел от изумления. Кровь бьется в висках толчками, посылая странные сигналы в мозг: «А вдруг это правда?.. А вдруг это правда?.. А вдруг это правда?..»

— По словам Мельеса, вы разломали свое сердце прямо на глазах Мисс Акации, желая показать ей, как страдаете и как любите ее. Глупый, а главное, бессмысленный поступок. Но вы только-только вышли из подросткового возраста и вдобавок сохранили при себе детские мечты, которые упорно смешивали с реальностью, чтобы выжить.

— Еще несколько минут назад я действительно был этим самым подростком с детскими мечтами…

— О нет, вы перестали им быть в тот момент, когда решили расстаться со своим старым сердцем. Вот именно этого и боялась Мадлен: она боялась, что вы станете взрослым.

Чем упорнее я твержу себе: «Невозможно!», тем упорнее у меня в голове звучит: «Возможно».

— Я просто пересказываю то, что прочла о вас в книге Мельеса. Он мне дал ее перед самым своим отъездом в Париж.

— А когда он вернется?

— Думаю, никогда. Он стал отцом двоих детей и много работает над изобретением движущейся фотографии.

— Отцом?..

— Вначале он писал нам каждую неделю — вам и мне. Ну, а теперь иногда не дает о себе знать долгие месяцы; по-моему, он просто боится узнать от меня о… вашей кончине.

— Позвольте, как это — долгие месяцы?

— Да ведь у нас сегодня 4 августа 1892 года. Вы пролежали в коме около трех лет. Я знаю, вам трудно в это поверить. Но взгляните на себя в зеркало. Посмотрите, как у вас отросли волосы.

— Сейчас я не хочу ничего видеть.

— В первые три месяца вы еще открывали глаза на несколько секунд, не больше. Потом, проснувшись однажды, произнесли какие-то слова о Мисс Акации и снова впали в беспамятство.

При одном упоминании о Мисс Акации во мне с прежней силой вспыхивает безумная любовь к ней.

— С начала нынешнего года ваши пробуждения становились все более регулярными. И вот сегодня вы окончательно пришли в себя. Знаете, люди иногда выходят даже из такой долгой комы, как ваша, это бывает. В конце концов, кома — всего лишь очень-очень долгий сон. И теперь вы здоровы — какое удивительное счастье! Мельес сошел бы с ума от радости… Однако вполне возможно, что у вас будут провалы…

— Какие провалы?

— Из такого долгого путешествия человек не возвращается совсем здоровым. Если вы помните, кто вы, — это уже необыкновенная удача.

Я ловлю свое отражение в застекленной двери мастерской. Три года! Эти слова звучат для меня похоронным звоном. Три года… Я — живой мертвец. Как ты провела эти три года, Мисс Акация?

— Значит, я действительно жив, или это сон, кошмар, а может, и смерть?

— Нет, вы целиком и полностью живы — очень изменились, но живы.