Потом, когда — в соответствии с правилами — я готовился, уже сидя в кресле, выехать из больницы, а Кики стояла возле и мы поджидали лифт, который должен был вернуть меня в широкий мир, не кто иной, как Сатико заскользила по коридору ко мне навстречу: в бело-голубом кимоно из сотканной вручную ткани, прелестнее, чем когда-либо прежде. При виде ее мое сердце дернулось и уже совершило полный любви головоломный прыжок, но тут же опало, когда я выяснил, что и она пришла с приглашением на свадьбу. Светясь лицом, как китайский фонарик, она застенчиво рассказала о только что заключенной помолвке с умным, талантливым и добрым юношей, новичком в знаменитой команде «Демоны-барабанщики Садо» (вот, значит, где она была: на острове Садо, где обучалась искусству ткачества).

Кики скромно отошла в сторону, и несколько минут мы провели одни. Зная, что во мне говорит откровенно мужское начало, я все же спросил, испытывала ли Сатико ко мне что-нибудь в день, когда брила мне торс, и в последующие дни, или все это было лишь игрой воображения.

— Я весьма польщена вашим вниманием, — начала она, и я тут же понял, что никогда не был мужчиной ее мечты. Это не надорвало мне сердце, но удивило и слегка уязвило упрямое, но близорукое мужское тщеславие. Я попросил ее не продолжать, но ей непременно хотелось добавить несколько слов, и эти слова помнятся мне и поныне.

— Говоря откровенно, меня пугало, какой вы большой, — сказала Сатико, опустив глаза в пол. — А потом, хоть вы и были всегда очень добрым и мягким, но — простите, что я упоминаю об этом — раз или два мне показалось, что в ваших глазах проскальзывал странный и пугающий огонек.

Все так, подумал я с горечью, огонек похоти, эгоизма и неразделенной страсти.

Сев у больницы в такси, я поехал в свою «засекреченную» квартиру. Путь пролегал мимо обнесенной стеной строительной площадки, и я успел прочитать огромный плакат «СКОРО: ЕЩЕ ОДИН МАГАЗИН СЕТИ «ЛОУСОН»!» И тут у меня перехватило дыхание: новое здание возводилось на участке, еще недавно занятом банями, облюбованными нечистой силой, — официальной резиденцией отвратительнейших оборотней Токио. Куда же они исчезли? Надеюсь, провалились в ад, где им и подобает быть. Или же просто затаились на время, чтобы, когда новый билдинг будет построен, продолжить свои полуночные бдения в притягательнейшем супермаркете мира, среди консервированных маринадов и шоколадок «Холидей дог».

За последнее время на меня обрушилось столько событий, что я едва вспоминал причины, повлекшие за собой мое неудачное самоубийство. Но в глубине души я странным образом чувствовал, что заклятие снято. И все-таки после случившегося я не мог оставаться в Токио. Мысль возвратиться в сумо не посетила меня ни на миг, хотя в телеграмме, присланной мне за счет клуба неким японским журналистом, и говорилось, что подобная попытка могла бы оказаться интересной «в чисто психологическом плане».

Ни минуты не медля, я собрал вещи к отъезду, попрощался с теми немногими, с кем это было необходимо, и передал в газеты текст заметки — смесь официального объявления об уходе из спорта с извинениями по поводу беспокойства, причиненного моей суицидной попыткой. Затем, под вымышленным именем, нанял частного детектива, попросил его разыскать семьи двух убитых мной, а точнее, Чудовищем женщин (я мог лишь уповать, что других жертв — стершихся из моей памяти — не было), вскочил в самолет компании «Эйр Меланезия» и отбыл на свой родной остров.

Когда были сделаны (анонимно) выплаты родственникам моих жертв, от денег, скопленных за время выступлений в матчах сумо, осталась как раз та сумма, что требовалась для покупки стирально-сушильного комбайна цвета зелени хлебного дерева. Матушка влюблена в нее, кроме того, машина восхищает всю деревеньку, в которой мы с ней живем — вдвоем — в крытом соломой домике из трех комнат, где я и родился. Соседки выстраиваются в очередь, чтобы стирать в ней свои затканные яркими цветами парео и футболки с надписью «Меня трахали на Гавайях», а возбужденно хихикающие детишки залезают друг другу на плечи, чтобы заглянуть внутрь и лицезреть дух захватывающее зрелище вращающегося барабана.

Все называют меня теперь Регбист-священник. Неудивительно: я собираю игроков в регби по всему острову. А что касается второй части прозвища, то связана она с тем, что я прошел полный курс обучения у шамана, живущего на горе Ала'алоа, и получил право стать пастырем нашей местной общины. Мой покойный отец когда-то мечтал о священничестве, но, влюбившись в мать, стал ныряльщиком-рыбаком. Я иду по тропе, на которую он едва не ступил. Принятая на нашем острове вера необыкновенно проста и светла: ее основы — близость к природе, доброта, толкование снов и мысленное стремление к желаемому. И я, по сути анархист, без внутреннего сопротивления выполняю все, что она требует.

От служителя нашей религии требуется безбрачие (причина, заставившая отца отказаться от привлекавшей его стези), но для меня, к счастью (или к несчастью), это условие — не препятствие. Не нанеся урона прочим функциям организма — голова, слава богу, в полном порядке, и я пишу, читаю и размышляю по-прежнему с удовольствием, — смертоносный яд полностью уничтожил мою потенцию, и некогда знаменитый membrum virile висит теперь, мягкий и безобидный, словно носок, свешивающийся с веревки в безветренный день. «Невосстановимое поражение нервной системы», — объяснили мне доктора. Желание угасло вместе с возможностями, так что теперь жизнь в воздержании для меня просто сахар.

Поначалу, хоть я и напоминал себе, что получил полную (и даже больше того) меру причитающихся наслаждений, страстных восторгов и нежных чувств, мне было все-таки нелегко. Но теперь роль бесполого праведника с каждым днем становится все приятнее. Выгляжу я по-прежнему крупным, сильным, спортивным. С помощью упражнений и диеты почти удалось снизить вес до 275 фунтов — моей нормы во времена занятий регби. Так что от себя прежнего я отличаюсь лишь тем, что, как говорится в пословице, не ношу пистолет в кармане. Все это прекрасно, как в сказке, и меня можно сравнить с человеком, у которого нет ни еды, ни рта, принятого на работу, главное условие которой — строгий запрет на принятие пищи.