— Прошу прощенья!

— Хай! — Голос был низким, мужским, и доносился, похоже, издалека. Добрый старый священник, подумала я с умилением. Дожидаясь, пока престарелый клирик и его маленькая, как из сказки, жена выйдут, семеня мелкими шажками, чтобы меня поприветствовать, я огляделась. На полу была пара обуви — соломенные с белыми матерчатыми ремешками сандалии пилигрима, в углу — украшенный резьбой деревянный посох со стилизованным цветком лотоса наверху. У дальней стены стоял сундук — тансу,красного дерева с накладками из полированной меди, а над ним висела пожелтевшая картинка — комическое изображение танцующего чайника с пушистым хвостом и глазеющей на него группы горожан в костюмах восемнадцатого века. Чем-то эта картинка была мне знакома. Кажется, я читала историю о сверхъестественном тануки— своего рода помеси барсука с енотом, способного, когда его просили, превращаться в танцующий чайник. Я часто думала, как прекрасно бы обучить собственных обожаемых, избалованных и ленивых котов простейшей домашней работе, но мне и в голову не приходило пожелать их превращения в проказливую домашнюю утварь.

— Сейчас приду. — Мужской голос звучал теперь ближе, и я услышала звук босых ног, спешащих по гладкому деревянному полу. Я вдруг забеспокоилась, поняв, что, наверно, ужасно выгляжу и растрепана, но не хотелось предстать перед старым священником в виде «суетной иноземки с зеркальцем и расческой в руках». Поэтому я просто пригладила волосы, облизала языком губы и вытерла пальцами под глазами, чтобы убрать следы размазанной слезами туши. И тут надо мной, на площадке лестницы, появился он: настоятель этого уединенного старинного храма.

Долго смотрели мы друг на друга. Священник открыл рот и снова закрыл его, то же сделала я. Поняв, что, судя по всему, ни один из нас не способен произнести ни звука, мы махнули рукой на попытки начать беседу и просто всматривались друг в друга, разинув рты и не в силах пошевелиться.

Часом позже мы сидели за низеньким столиком в приятной комнате, выходившей на освещенный фонарем сад, ели прозрачные ломтики свежей груши и хрустящие рисовые крекеры, пили горячий зеленый чай, оживленно и с удовольствием беседовали и по-прежнему не могли отвести глаз друг от друга, потому что настоятель этого уединенного горного храма был совсем даже не добродушный старичок, а обаятельный рослый мужчина лет тридцати пяти с удивительнейшими из виденных мною в жизни глазами. Свершилось чудо, которого я ждала с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать: ко мне пришла Настоящая Любовь с Первого Взгляда. И по тому, как он на меня смотрит, я ясно вижу, что его она захватила ничуть не меньше, чем меня.

О чем мы говорили? Обо всем и ни о чем. Какие цветы и какие корзины для них нам нравятся больше всего, следует ли во всеуслышание говорить о добрых делах или лучше держать их в секрете, какова связь между случайностью и судьбой. Святой отец никогда не был за пределами Японии, и его взгляды показались мне чуть старомодными, больше того, отставшими от жизни, но все это не имело значения: электризующий контакт, возникший между нами, был куда важнее, чем несущественные мелочи, касающиеся языка, образования или национальности.

Наша беседа не была просто болтовней, хотя в ней и хватало веселых дурацких шуток. Впрочем, дурачилась только я, его каламбуры были изысканными и тонкими. Мы то громко смеялись, то оба вдруг замолкали, глядя друг другу в глаза так серьезно, что у меня перехватывало дыхание и я с трудом ловила ртом воздух. Мы обсудили последовательность событий, которая привела к нашей встрече, и я, бессовестно хвастаясь, не преминула отметить, что струсь я тогда на дороге — и возможность постучать в его дверь — в Дверь Судьбы, подумала я мелодраматично, — была бы упущена навсегда.

Священник сказал, что его зовут Гаки, а я назвалась Джо, потому что терпеть не могу тех усилий, что прикладывают японцы, произнося мое полное имя: Джозефина. К тому же мне совсем не хотелось, чтобы, когда мы станем близки, только что обретенный возлюбленный называл меня на японский манер «Джозефуйину» — это и слишком длинно, и неприятно: «ину» по-японски «собака».

Я вглядывалась в лицо Гаки-сан, и мое сердце наполнялось чистейшим, еще ничем не замутненным влечением. Обычно я прежде всего обращаю внимание на рот — в глазах все как-то чересчур обнажено, но глаза Гаки-сан обладали такой гипнотической силой, что мне было не отвести от них взгляда. Брови у него были удивительно густые, изогнутые и как бы охватывали чуть ли не половину гладко выбритой головы. Из-за отсутствия волос большие, лучезарные, чайного цвета глаза были еще неотразимее и все черты казались симфонией изгибов и выпуклостей упругой плоти на изящно вылепленном черепе. И говоря по правде, раз взглянув на его рот, я не отваживалась посмотреть на него снова: меня влекло с такой силой, что страшно было выкинуть что-нибудь опрометчивое или неподобающее: например, перегнуться через стол и поцеловать его, разрушив тем самым тонкий рисунок любовной игры и напомнив ему, что я импульсивная, дикая иностранка, то есть решительно не пригодна для роли подруги сердца утонченного японского священника.

Думается, я уже намекнула, что являюсь не только третьим коленом в семье очеркисток, специализирующихся на описании путешествий, но и третьим коленом в роду страстных женщин, так что по истечении часа душой пронизанных взглядов и возбуждающей кровь беседы я невольно начала задумываться о том, когда же смогу коснуться этого мужчины, волнующего меня больше, чем любой иной встреченный до сих пор. И в тот же момент полыхнула ужасная мысль. Что, если сердечная связь существует только в моих мечтах? Что, если он просто приветлив с чужеземкой, а смотрит не отрываясь, потому что никогда раньше не видел так близко существа с голубыми глазами? Или другое: может быть, он женат, и жена — маленькая, до мозга костей японская мама его детишек с розовыми, как яблоки, щеками — спит где-то в пристроенной позади храма комнате.

Выяснить это я могла только одним способом: прямо задав вопрос. Еще одно наставление, сделанное моей матери бабушкой Ледой, когда в 1934 году она вернулась со своего первого сафари, гласило: «Никогда не топчись в кустах: иди прямо к цели»,но, к сожалению, не содержало таких естественных в данном случае аллюзий с африканской саванной. Смелая феминистка, блестящий репортер и во всех отношениях славный парень, бабушка Леда страдала смешным поствикторианским предубеждением против фривольной игры словами.