Как бы не так, подумала я, вздрогнув от отвращения. Химия любви — одна из самых неразрешимых загадок жизни, другая загадка — как это некоторые типы настолько увлечены собой, что даже полное отсутствие взаимности им не заметно.

Но даже с теми, кто не вызывал отторжения, я не испытывала никаких искушений или вибрации воображения. Гаки-сан не просил меня хранить верность, но как могла я тянуться к кому-то другому, когда желанный и избранный пообещал, что будет ждать. И хотя все эти месяцы я была исключительно занята, где-то в центре моего существа, не то в печени, не то в сердце, ощущался все время камень — тяжелый сгусток неутоленного аппетита и неудовлетворенного желания. А внутри камня, как маринованная слива в рисовом колобке, затаилось зловредное маленькое зернышко сомнения.

Я старалась не обращать внимания на вопросы, мелькавшие перед сном чуть не каждую ночь. Действительно ли он меня любит? К чему все эти тайны? Что случилось в бассейне источника, пока мои глаза были закрыты? Почему мы не можем нормально общаться на расстоянии, часами разговаривая по телефону и видясь хотя бы раз в несколько месяцев? Почему, перед тем как заняться любовью, мы оба должны были покрыть себя санскритскими рунами? Почему он стремительно скрылся на утро, даже не проводив меня до автобуса, и как он смог так мгновенно исчезнуть?

Летая по всему свету, я брала с собой маленький календарик и аккуратно вычеркивала на нем прожитые дни. Одна проклятая нога за другой, один проклятый день за другим.Год пролетит так быстро, сказал Гаки-сан, но примерно в апреле время как будто застыло на месте. И в одно ясное утро, когда расцвели подснежники, я проснулась и поняла, что еще шести месяцев мне не выдержать. Больше всего хотелось вскочить в машину, мчаться без остановки до самого храма и упасть прямо в объятия Гаки-сан. Но вместо это я уселась к столу и с детской старательностью выписывая значки хироганы,торжественно разбавленные кое-где вставленными (с помощью словаря) иероглифами, написала ему письмо. Не зная фамилии Гаки-сан, названия храма и даже названия темной заброшенной дороги, я попросила свою соседку Юми, ту самую вечно недосыпающую домохозяйку, присматривающую, в случае жесткой необходимости, за моими котами, написать на конверте: «Гаки-сан, настоятелю храма с пергаментным фонарем рядом с автобусной остановкой по левую сторону дороги, ведущей из Каванака-тё к гостинице «Ёмоги Сансо», Долина Ада, Японские Альпы».

— Это какое-то очень странное имя — Гаки, — сказала Юми. — Вы уверены, что оно не звучит как-то иначе?

— Абсолютно уверена, — ответила я. Юми бросила на меня подозрительный взгляд, и, чтобы успокоить ее, я сочинила длинную историю о том, как потерялась на пути к горячим источникам, спросила дорогу у старенького священника и получила от него приглашение на чай. Чтобы все выглядело еще пристойнее, я добавила: — Жену его я, конечно, тоже хочу поблагодарить, так что, пожалуйста, припишите еще и имя «Пимико-сан».

— О'кей, — ответила Юми, берясь за мою довольно-таки растрепанную кисточку для письма. — Неясно почему, но эта последняя выдуманная деталь полностью ее успокоила.

Несколькими неделями позже письмо вернулось, украшенное торопливо оттиснутым штемпелем: «Возвращается отправителю. Доставка невозможна: адресат неизвестен». Это было ударом, но не совсем уж внезапным. Я понимала, что адрес дан слишком расплывчато. Ничего не поделаешь: я просто дождусь момента, когда увижу его самого.

В мае я возвращалась в Токио из Бостона, где но заказу нового журнала, именуемого «Табига-расу», собирала материал для нескольких популярного толка статеек (кулинарные безумства в «Подвальчике Филина», итальянские рестораны Норд-Энда, выходцы из Японии, обосновавшиеся в Кембридже). Самолет был забит, и моей непосредственной соседкой оказалась девушка, помоложе меня, которая летела преподавать английский и антропологию в маленьком женском университете на севере Японии, а также собирать материал для диссертации по народным преданиям и легендам этого края. Я поневоле удивилась, как это только что защитившую диплом студентку занесло в первый класс, и, пока мы поедали петушиные гребешки a la saint-Jacques, она призналась, что, «вообще-то, ее, пожалуй, можно бы назвать наследницей крупного воротилы». Именно так, краснея и извиняясь, она это говорила, и я невольно подумала: да, вот он, побочный эффект возможности не зарабатывать себе на хлеб. При этом она совсем не выглядела избалованной дочерью богача. Каштановые волосы стянуты были в незатейливый хвостик, костюм состоял из простой хлопчатобумажной юбки и хлопчатобумажной блузы, сшитой на манер рыбацкой робы. Никакого массивного золота, или меха зверски убитых животных, или тиар из бриллиантов и лазурита.

Из предложенного меню мы всё выбрали одинаково: рыбу-меч, а не бифштекс, салат, а не суп, минеральную воду, а не вино. Обе сочли предложенный набор фильмов чудовищным, а когда, пообедав и включив лампы для чтения, мы обе вынули детективы Минетт Уолтерс (у нее была «Скульпторша», у меня — «Ледяной дом»), это решило дело окончательно. Мы явно были настроены «на одну волну» и поэтому, отложив книжки в сторону, устроились поудобнее, предвкушая долгий и подробный разговор.

Когда наша беседа перевалила уже на второй час, а небо за маленькими иллюминаторами сделалось чернильно-темным, дело дошло до обсуждения моих невероятных приключений в Долине Ада. Исповедоваться дорожным попутчикам — старо как мир, я понимала это, но в Амалии Олдрич (так ее звали) было что-то настолько располагающее и внушающее симпатию, что я решилась доверить ей свои самые сокровенные тайны. Она уже успела рассказать кое-что очень личное о неудачном романе с женатым другом своего отца и еще об одном — с известным профессором Гарвардского университета, тоже женатым, — беспорядочное повествование, которое она печально завершила словами: «Ну, довольно о моих постыдных глупостях. Надеюсь, в Сэндае есть хоть несколько неженатых мужчин».

Моя исповедь началась с аккуратно обработанного рассказа о путешествии. Но уже вскоре я обнаружила, что выкладываю Амалии все загадки и странности, связанные с поездкой в Долину Ада. Сначала я еще притворялась, что священник был этаким бесполым добрым самаритянином, но в конце концов все же призналась вызывающей полное доверие незнакомке, что Гаки-сан — это любовь (и возлюбленный) всей моей жизни и я с нетерпением считаю дни, оставшиеся до момента, когда мы снова сможем быть вместе.

— Да, — сказала Амалия, когда я закончила. — Это готовая повесть. И тебе надо ее написать.