Что я могла ответить? Я ведь сама не знала, кем был Гаки-сан. Я знала только, что пообещала хранить ему верность, и не могла даже помыслить о том, чтобы нарушить слово так незадолго до назначенной даты, когда до десятого октября оставалось всего каких-то две недели. Меня отчаянно тянуло к Раади, и не только потому, что он был ослепителен — высокий, загорелый, курчавый, с широким открытым лицом и веселой улыбкой, — но и потому, что это был именно он, человек, с которым нам было когда-то так хорошо.

Но уступить ему, а потом меньше чем через месяц прийти к Гаки-сан? Это слишком напоминало бы стиль моей матери. И если я разрешу себе просто гнаться за получением плотских радостей, то и глазом моргнуть не успею, как буду болтаться где-нибудь около стойки бара захудалого отеля, невнятно бормоча: «Милый! Угости рюмочкой, а?» Сохранить верность Гаки-сан в течение целого года сделалось для меня символической целью — талисманом, который убережет меня от превращения в копию матери, когда-то подающей надежды писательницы, а теперь пташки, пытающейся подцепить в баре хоть кого-нибудь.

— Мы говорим о человеке, который стал любовью твоей жизни, — напомнил Раади.

— Он не относится к перечисленным категориям, — ответила я. — Он не богат, не знаменит и не могуществен. Это японский буддийский священник, который живет в заброшенном старом храме, в горах, можно сказать, в пустоте. В данный момент я не могу даже определить, каковы наши отношения, но я пообещала сохранить ему верность. Это ужасно. Я люблю его, но я и тебя люблю, то есть любила, но ведь я думала, что ты умер.

— Я жив, здоров и горю желанием, так что иди сюда, — позвал Раади. Но я опять лишь грустно покачала головой: нет.

Раади предложил пойти со мной на «Фестиваль Цветущей Плоти», но я понимала, что добром это не кончится, и предпочла выбрать в качестве сопровождающей женщину, на которую натолкнулась возле дверей Бюро обслуживания. Была она на последних месяцах беременности и с длинной черной косой, перевязанной ленточкой из змеиной кожи (клан Змеи! — поняла я). По-английски она практически не говорила и свои функции гида исполняла, время от времени хватая меня за локоть и указывая на что-то, заслуживающее внимание, со словами: «Смотрите здесь, мисси».

Несмотря на все это, мне удалось заполнить целую записную книжку отрывочными описаниями вихря танцев, как ковром устланных цветами улиц, живописных традиционных костюмов каждого клана и возбуждающих ритмов туземного барабанного боя. В какой-то момент, когда я, стоя под банановыми листьями, с наслаждением пила свежий сок гуавы и на скорую руку перекусывала салатом из крабов и морской капусты, где-то сбоку, в толпе, мелькнул Раади, одетый в короткую камикка-микказемляничного цвета и сверкающий жилет из ракушек с прикрепленными к нему сзади огромными прозрачными крыльями мотылька, и мне стоило адского напряжения не кинуться за ним вслед и не нырнуть в объятия этих больших и сильных рук.

Главная часть празднества начиналась в полночь. Каждый год в эту ночь, с двенадцати и до четырех утра, соитие разрешалось всем, невзирая на супружеский статус, пол или клановую принадлежность (закон оговаривал только необходимость обоюдного согласия). За несколько минут до двенадцати моя проводница Сигелла спросила, хочу ли я наблюдать за совокуплениями, нисколько не сомневаясь, что это можно рассматривать как занимательное зрелище. «Нет, — ответила я, так как Раади просил меня встретиться с ним на пляже около «Веселого огонька» в половине первого. — Думаю, для меня это уже ночь».

По дороге к отелю я пробиралась через толкающуюся, возбужденную, необычным образом костюмированную толпу, стараясь, насколько возможно, не думать о том, что вскоре будет происходить на всех горизонтальных поверхностях этого острова, да, скорее всего, и у вертикальных тоже. Идея устраивать раз в году ночь свободной любви вызывала в моей душе серьезный протест, представляясь основой опасного обряда, который, скорее всего, неминуемо приводит к распаду семей и пар, в иных условиях продолжавших бы мирно жить вместе. Но головокружительный пульс сексуального возбуждения уже витал в воздухе, и, попытавшись сосредоточиться на своей любви к Гаки-сан, влекущему, ненаглядному, составляющему половинку моей души священнику, я смогла мысленно увидеть лишь силуэт Раади с крыльями мотылька за спиной, ожидающего меня на пляже.

Вернувшись к себе в комнату, я уже задыхалась. Пойти к Раади означало превратиться в свою мать, женщину, не способную на верность кому бы то ни было, но сила не поддающегося доводам разума желания продолжала крепнуть, делаясь уже почти непереносимой. Медленно, избегая встречаться глазами со своим отражением в зеркале, я сняла свой костюм цвета хаки, переоделась в легкое шелковое платье с рисунком из розовых и бледно-лиловых цветов ибикуса, коснулась губ розовой с блеском помадой и медленно пошла к дверям.