Несколько раз я видела эти заплесневевшие волосяные шапочки и содрогнулась, представив себе необходимость жевать их, не имея перспективы избавления. Изумляясь тому, что такие вещи служат предметом непринужденного разговора, в то время как так называемый обычный мир спокойно живет рядом своей жизнью, я все-таки спросила, как о чем-то само собой разумеющемся:

— А к какому виду относишься ты?

— Ох, — ответил невидимый собеседник, — я надеялся, ты не спросишь. Я — то, что зовут ёку-сики-гаки,или дух похоти. И я наделен кое-какими силами, включая возможность время от времени принимать человеческое обличье, потому что получил некоторое прощение авансом с учетом совершенных при жизни добрых дел. Если не говорить о бесчисленных нарушениях обета целомудрия, то, пожалуй, лет с двадцати я вел добродетельный образ жизни. Но в конечном счете все свелось к этому: я отбываю наказание за грех сладострастия.

— А сладострастие — это всегда грех? — спросила я.

— Нет, только если считаешь его грехом, — ответил Гаки-сан.

Мы разговаривали всю ночь напролет, и неожиданным образом беседа приносила умиротворение. Пока я не начинала смотреть на все как бы со стороны (ой-ёй-ёй, я встречаю рассвет в компании с голодным духом!),меня не терзало ни чувство страха, ни чувство опасности. В какой-то момент я вспомнила, как чуть не стала жертвой похотливого тануки.Это вызвало беспокойство, и я пробормотала как бы в сторону ***** — свое магическое, тайное слово. Но контур сидящей с той стороны стола, прячущейся в тени, фигуры не претерпел никаких изменений, и, вздохнув с облегчением, я постаралась избежать неловкости, небрежно пояснив: «Кстати, именно это слово заставило барсука-оборотня вернуться в его настоящее обличье. И я все думаю, оно ли заставило тебя прибежать?»

— Нет, — сказал Гаки-сан, вроде бы не заметив моей уловки. — Я прибежал на твои крики. Сегодня вечером я собирался всего лишь молча посмотреть на тебя из укрытия и надеялся, ты решишь, что меня нету дома. Получив наконец возможность снова принять человеческий облик, я надеялся поехать в Киото, найти тебя и объяснить всю, хм… ситуацию. Как мне было предусмотреть вмешательство этого дьявольского тануки!

— Я рада этому вмешательству. Для меня очень важен наш с тобой разговор.

— Для меня тоже, — сказал Гаки-сан.

Было понятно, что он встает, но я видела только контур высокой фигуры в плаще. Он был гораздо тоньше, чем мне помнилось, лицо по-прежнему скрыто под шляпой, похожей на перевернутую корзину.

— А теперь тебе пора спать, — сказал он. — Распрощаемся же сейчас: тебе лучше не видеть меня при дневном свете, — проговорил он с глубокой грустью.

— Спасибо за предложенный ночлег, — ответила я, не в силах отогнать мысль, как отличаются эти слова от того, что я готовилась говорить этой ночью. — Но мне лучше отправиться прямо сейчас. Посплю где-нибудь в придорожной гостинице. Наверное, ты и сам понимаешь, я вряд ли засну под крышей этого храма после всего, что случилось. — И после всего, что неслучилось, горько добавила я про себя.

— Я тебя понимаю. — И голос его прозвучал даже еще печальнее, чем прежде.

Вместо прощального рукопожатия он поклонился. Я едва разглядела это в полутьме и, в свою очередь наклонив голову, уронила на татаминесколько слезинок. «Сараба», — тихо проговорил он, употребив старинное, душу щемящее слово прощания, а я сказала в ответ: «До новой встречи». В следующее мгновение его легкие шаги зазвучали в прихожей, и я поняла, что долго и страстно ожидавшееся свидание закончено.

Пройдя к выходу, я обулась и, отчетливо хлопнув дверью, вышла в холодную, ясную ночь. Все, что произошло потом, случилось спонтанно. Трудно сказать, сработали тут мои журналистские навыки или обычное людское любопытство, но я вдруг почувствовала, что не смогу жить дальше, не узнав, с кем (или с чем), принявшим облик человека, я год назад занималась любовью. Если сегодняшний Гаки-сан не человек, то чтоон? Конечно, я не имела права разнюхивать, но я должнабыла выяснить это.

Как можно громче шурша вымостившими дорогу камушками, я сбежала по склону вниз, а потом крадучись поднялась по лесной обочине вверх, к храму. Только что прошел дождь, влажные листья были мягкими, а веточки, способные предательски вдруг хрустнуть под ногой, я осторожно обходила. «Мне захотелось отыскать Пимико и Судзу и погладить их», — бормотала я торопливо, репетируя объяснение на тот случай, если меня обнаружат. Их обоих в этот раз почему-то не было, а расспросить об их судьбе или об их настоящем облике я не успела.

Сердце отчаянно колотилось в груди, пока я пробиралась между деревьями. Гаки-сан в любом виде не пугал меня. Я чувствовала: он добр, и его добрую душу слишком сурово наказали за темперамент, которым было наделено его тело. Но мысль об еще одной встрече с танукиили еще кем-нибудь из этой компании, естественно, вгоняла меня в дрожь.

На цыпочках я прокралась мимо застекленного коридора, ванной, гостевой комнаты, где год назад мы провели свою бесподобную ночь, комнаты, где мы пили чай, кухни и наконец добралась, похоже, до спальни Гаки-сан. Окна были закрыты, но, найдя в бумажной ширме маленькую дырочку, я осторожно приникла к ней глазом.