Да, мой дорогой дневник, ситуация такова, что по воле судьбы, совпадению обстоятельств и удачно составленному резюме я, Бранвен К. Лафарж, работаю ассистентом библиографа (самым молодым за всю историю) в библиотеке Токийского Международного центра, имеющей несколько весьма интересных коллекций (например, труды по истории Японии периода Муромати, оригиналы рукописей французских поэтов-имажинистов, каллиграфические листы с предсмертными стихами дзэнских священников). Размещается наша библиотека в красивом и строгом здании: его спроектировала знаменитая Мадока Морокоси, выстроено оно из камня, взятого со дна реки Томогава, и темного стекла. Каждый день я утром иду на работу, вечером возвращаюсь, гуляю, ужинаю, отдаю сколько-то времени занятиям за письменным столом и читаю, пока глаза не закроются. Все. Так что в каком-то смысле я могла бы с таким же успехом сидеть в любом Пустоместе, штат Алабама. И все-таки разница есть: отвечая на телефонный звонок, я бойко говорю по-японски, провожу отпуск хоть и одна, но в идиллической обстановке маленькой гостиницы на горячих источниках, а жилье арендую (за непомерную плату) у прямого потомка одного (пусть и не самого знаменитого) из Сорока Семи Ронинов.

В то утро все шло наперекосяк. Будильник не прозвонил, шоколадный мусс попал в чай «Эрл грей», молния на юбке сломалась, коты удрали, так что пришлось их разыскивать в сплошь усыпанном листьями небольшом парке напротив, нужный автобус запел перед носом, и на проспекте, обычно просто забитом такси, не оказалось ни единой скучающей в ожидании пассажиров машины.

При всем том, чудом, она опоздала всего на двенадцать минут, и только плюхнулась, задыхаясь, за свой огромный, стоящий под углом к окну письменный стол из древесины коа, как в комнату легкой походкой вплыла Эрика Крилл. Ради всего святого, взмолилась Бранвен, только бы не ко мне.

Но Эрика, в огненно-алом кожаном мини-костюме, идеально сидящем на гибком, отточенном танцами теле, разумеется, двинулась прямиком к столу Бранвен. Светлые, шелковистые, как маис, волосы идеально подстрижены «под пажа», безупречно правильное лицо безукоризненно оттенено макияжем, длинные от природы ногти покрыты лаком a l`a francaise, выполненные на заказ золотые украшения инкрустированы аметистами, под стать оттенку фиалковых глаз. Хоть бы она резинку жевала или в грамматике путалась, подумала Бранвен. Не тут-то было.

— Хэлло, Бранвен, — с легким английским акцентом пропела прекрасно поставленным голосом Эрика. Американка, она почти все свое детство провела в буколическом поместье аристократических дяди и тети в Восточном Сассексе; в шестнадцать лет выиграла конкурсное прослушивание в «Метрополитен-опера», но предпочла карьеру тележурналистки. Теперь, когда позади было уже два десятилетия карьеры, отмеченной престижными постами и убедительными победами, она на время отошла от дел, чтобы растить двух красивых и одаренных детей, меж тем как ее сверхактивный супруг занимался сочинением шпионских романов, реставрировал старинные клавикорды и участвовал в гонках на спортивных «ягуарах», а в паузах консультировал международные корпорации о возможностях совмещения «прагматического идеализма» в вопросах экологии с бесперебойным получением прежних сверхприбылей. Когда выдавалось свободное время, Эрика пела в профессионально-любительских оперных проектах Гилберта-Салливана, безвозмездно редактировала шесть раз в год выходящий в Международном центре бюллетень и, в качестве знаменитости, появлялась на подиуме у Пачинко Пиаф, невообразимо накрашенного франко-японского дизайнера неопределенного пола.

— Привет, Эрика, — хмуро откликнулась Бранвен, внезапно осознав всю меру и своей встрепанности, и бедности голосового диапазона — всего одна октава! — и невежества по части Индивидуальной Цветовой Гаммы. Каков же все-таки ее тип — «Поздняя весна»? «Ранняя осень»? Или просто — «Круглый год серая мышь»? Эрика Крилл, конечно, прекрасно знала, какие цвета к лицу ей:все — до единого.

— Слушай, Бранвен, — произнесла Эрика театральным шепотом. От смешанного аромата «Листерин» и «Осирис» (видимо, новых духов от Пачинко Пиафа на основе фенхеля и серой амбры) Бранвен едва не рассталась с наспех проглоченным завтраком из тоста с корицей и шоколадного мусса. — Можно мне попросить тебя о малю-у-сень-ком одолжении?

— Хм-м, а что? — осторожно спросила Бранвен. В библиотеке знали о попытках Эрики превратить всех сослуживиц либо в дам-приближенных, либо в девчонок на побегушках.

— Видишь ли, на эти выходные выпадает очень редкий синтоистский праздник. Он бывает только один раз в двенадцать лет, в год Змеи, в день Змеи, в час Змеи. Я должна была там присутствовать, но выяснилось, что меня ждут на двух-трех благотворительных показах в Киото. Знаешь ведь, как бывает… — Эрика вовремя спохватилась, но Бранвен буквально услышала ее мысли: «Хотя нет, тебе-тооткуда знать, при твоей монотонной, тоскливой, ничем не заполненной жизни».

— Извини, я не умею писать, — отрезала Бранвен. Это было враньем: дневник она вела с восьми лет.

— Ой, да тебе и не придется, — живо возразила Эрика. — Просто отметь что-нибудь: факты там или, даже лучше, впечатления, а я быстренько превращу это в убедительнейший рассказ от первого лица. Все будет замечательно. Ну как, Бранвен? Я встаю на колени и умоляю.

— Не знаю, — заколебалась Бранвен. — Терпеть не могу толпу.

Эта фобия (по мнению ее экс-лучшей подруги психопатолога Пилар Лоренци) родилась вместе с Бранвен как подсознательная реакция на место ее появления на свет: стойку палатки, торгующей глютенбургерами на фестивале в Вудстоке.

— Да, чуть не забыла, — небрежно бросила Эрика. — Если ты сможешь оказать мне эту крохотную услугу, машина с шофером будет твоей на весь уик-енд; мне она не понадобится, а тебя защитит от всей этой отвратительной и грубой толкотни.

Вот так и вышло, что Бранвен Лафарж, чья ненависть к людским толпам оказалась слабее желания беспечно покататься по Токио в роскошнейшем лимузине, согласилась посетить праздник Богини Змей в храме Хэбигадзака и записать кое-какие «не факты, так впечатления» обо всем об этом