— Этим пусть Столешников занимается. Я его попросил — он эти две недели у нас поживет. Будет по вечерам включать свет и музыку.

— Это ты хорошо придумал.

Столешников был подчиненным хозяина, подчиненным-неудачником: все попытки сделать из него по старой дружбе делового человека были обречены на крах скорый и беспощадный. В конце концов, он стал чем-то вроде доверенного лица и исполнителя мелких несложных поручений, это его устраивало, да и хозяина тоже — кто-то же должен организовать ремонт холодильника и доставку дров для камина.

Этот человек Адаму нравился — он был тихий, кроткий, деликатный, старался лишний раз о себе не напоминать. И он был благодарен за все, как будто не получал награду за труд, а просил милостыню. Еще Столешников любил интересные книжки, и Адам заранее радовался тому, что будет через плечо читать всякие заковыристые истории про английских, французских и американских сыщиков. Это было лучше всякого телевизора.

Хозяева уехали, четыре дня Адам со Столешниковым жили в особняке душа в душу. На пятый — стряслась беда.

Адам вышел прогуляться и выпить пива с братом Альбрехтом. К тому времени он уже имел четыре маршрута за пределами двора, помеченных монетками. Один удалось проложить прямо к многоэтажному дому, под которым лежали почти истлевшие косточки брата Альбрехта. Больше монеток не было.

— Ходил к мосту, гусара встретил, — рассказывал брат Альбрехт. — Чем дальше, тем хуже. Уже и саблей машет, когда скачет на кобыле по мосту. Раньше просто в полнолуние садился верхом, носился по городу, выезжал на мост галопом и посреди реки рушился в воду. Теперь же — с саблей. Людишек пугает до полусмерти.

— Отчего его видят? — спросил Адам.

— Я ж тебе, чадо, толкую — видать, перед дурацкой своей кончиной возжелал, чтобы все видели, как он несется по наплавному мосту и в пучине гибнет. Вот оно и сбылось. И мост уж не тот, он лет сто как каменный, а наш дурак никак не угомонится… вот кара так уж кара… чадо! Слышишь? У тебя там что-то делается неладное!

Адам помчался к особняку. Теперь и он разбирал голоса. Брат Альбрехт, взгромоздив на плечо бочонок, летел следом.

В особняке их встретил Столешников. Точнее сказать, Столешниковых было двое. Один лежал на полу, скрючившись, держась за простреленный живот, а другой сидел рядом на корточках, пытаясь зажать рану, да только как ее зажмешь призрачными пальцами?

— Ого, чадо! — сказал брат Альбрехт. — Вот тебе и соседушку даровали.

— Что тут было? Кто это вас? — спросил Адам. — Где он?

Призрачный Столешников посмотрел на него снизу вверх — и вскочил.

— Милицию вызвать надо! Милицию!

Еще не зная своих новых способностей, он взмыл под самый потолок.

— Угомонись, чадо. Не можем мы никого вызвать, увы нам, — горестно ответил брат Альбрехт. — Ибо не слышат нас и не разумеют.

— Я вас спрашиваю, что тут было! Отвечайте живее! — требовал Адам.

— Да какая уж тут живость… — проворчал брат Альбрехт.

— Пришли трое! Я сигнализацию не включал, они как-то догадались! Где сейф — они знали… а как я мог помешать?.. Что хозяева уехали — знали, все знали!..

— И что сейф?

— Выдернули, сволочи! У них домкрат с собой был… Унесли сейф!

— А вас — ножом?

— Да, я лежал, все видел… Я их запомнил! Я их узнаю!

— Запомнил, узнаю! — передразнил брат Альбрехт. — Чадо ты неразумное!

— Погоди, погоди! — перебил его Адам. — Какое у вас, Столешников, было последнее желание? Самое последнее?

— Догнать, отнять! Что я теперь Антонычу скажу?..

— Ничего ты ему не скажешь. Ибо говорить с людишками ты вряд ли сумеешь, — сообщил приятную новость брат Альбрехт.

Столешников не сразу осознал свое положение. А когда понял, что одна жизнь завершилась и другая началась, — зарыдал..

— Ну вот… — брат Альбрехт вздохнул. — Ну как ты, чадо, мог им противостоять? Они — хуже пьяных ландскнехтов, а ты что? Ты — ягненок. Ну, не уберег, и что же теперь? Смирись, вытри нос, что тебе, горемычному, еще остается? Скорби, но в меру!

— Но он хотел догнать и отнять! Значит, он может полететь следом! Послушайте, господин Столешников, вы теперь, в нынешнем состоянии, умеете летать!

— Догонит — а дальше что? — разумно спросил брат Альбрехт. — Как отнять-то? Ты, чадо, лучше помоги его отсюда увести. Смотреть на свою бренную плоть тяжко, мысли зарождаются безумные.

Монах был прав, но объяснить эту правоту новорожденному призраку удалось с большим трудом.

Во дворе особняка Столешников уже не рыдал, а говорил тихо и горестно: