А потом моя юбимая начала меня гладить почти так же, как раньше, когда ее брат сидел возле нас, давал указания и следил: «Теперь ты потрогай его пипин, а теперь ты потрогай у нее, а теперь сделайте вот так, я хочу посмотреть…»

Мы придвинулись друг к другу. Поцеловались. Я прижался к ней, стал рычать, и хрипеть, и тереться о ее тело. Тирца засмеялась:

— Иреле…

— Что?

— Ты любишь меня. — А потом сказала: — У нас дома есть твои свадебные фотографии. В основном там видны Мешулам и твои родители, но кое-где и вы с Лиорой. Она очень красивая.

Я не реагировал.

— А один раз, года два назад, я видела ее на улице Ахад-Гаам в Тель-Авиве. Она вышла из ресторана с мужчиной и женщиной, которые выглядели иностранцами. Я не понимаю, зачем ты ей вообще нужен.

— А зачем я нужен тебе, ты понимаешь?

— Я чувствую в тебе твою мать.

— Но я совсем не похож на нее.

— Это не важно. И кроме того, мы похожи, а уроды должны заботиться друг о друге.

— Мы не такие уж уроды.

— Мы с тобой, конечно, не Медуза-горгона и нотр-дамский горбун, но люди не оборачиваются нам вслед.

— Тебе — да. Ты лучишься, ты полна света. У тебя замечательная походка, и красивая попка, и длинные ноги, и крепкая шея. Сосцы твои двух цветов, возлюбленная моя, и пипин твой слаще меда.

Она засмеялась:

— Он о тебе тоже хорошо отзывается.

— Я видел, как люди смотрят на тебя. Это на меня никто не смотрит.

— Мужчина не должен быть красивым. Чуть красивее обезьяны, и того достаточно, — процитировала Тирца старую поговорку своей матери и добавила: — Может быть, Лиора именно это и любит в тебе. Ей нравится, что ее муж каждое утро благодарит Бога, что у него такая высокая и красивая жена.

— Почему мы всё время говорим о ней?

— Потому что мне хочется. Потому что я хочу хотя бы один раз почувствовать, как это — быть по-настоящему красивой. Выйти утром из дому и знать, что чувствует красивая женщина. Пройти по улице, как она ходит каждое утро из дому на работу, словно рассекает льды на Северном полюсе. И не только чтобы так было, но и чтобы знать заранее, с полной уверенностью, что так будет.

— Ты следишь за ней?

— Что с тобой? Это ты рассказывал мне об этих ее выходах на работу и о взглядах поклонников, которые ждут ее на всех углах. В детстве я как-то увидела в книжке слова «пленительная женщина» и совсем помешалась на них. Гершон сказал мне, что это такая женщина, которая берет человека в плен, заставляет его свернуть с прямой дороги. А моя мама сказала, что это не от слова «плен», а от «пелена», то, во что пеленают. А Мешулам сказал, что нет никакой разницы и это всё одно и то же.

— Ты поделилась этими мыслями со всей своей семьей?

— А почему нет? Делюсь же я сейчас с тобой. По паспорту ты, наверно, Мендельсон, но для меня и для моего отца ты — Фрид.

Через два часа — жара не спала, а темнота уплотнилась — мы проскользнули через двор в душевую. Облились и оделись при свете одной из ее поминальных свечей — «Видишь? Это замечательные свечи. А ты еще смеялся над ними!» — а потом зажгли гирлянду электрических лампочек, растянутую между ветвями рожковых деревьев, и соорудили ночную трапезу, как едят в кибуце у Зоар — салат из брынзы с крутыми яйцами и черными маслинами, — и Тирца смеялась, когда я надбивал яичную скорлупу — бац! — сначала о свой лоб, потом о ее.

Она налила себе немного арака со льдом, погрузила в него листья мяты, которая уже поднялась по краям душевой водосточной трубы. Я попросил у нее глоток.

— Это, пожалуй, крепковато для тебя.

— Я буду осторожно.

— Пей понемногу и медленно. Оно погладит тебя по сердцу и разойдется по всему телу.

— Только не у меня.

— Потому что, когда ты пил впервые, тебе велели выпить стакан одним духом.

Размякшие и веселые, вернулись мы в наш еще-без-крышный дом — любить и спать под Божьим небом на рукотворном бетоне. Тирца лежала на животе, растворяя во рту кусок шоколада.

— Ляг на меня, — сказала она, — я люблю твою тяжесть. Она точно по силе моего тела.

Мы уснули так на несколько минут, проснулись, сняли одежду и легли лицом к лицу, двигаясь медленно и осторожно, не отрывая глаз друг от друга. Как хорошо лежать с любимой, обновляя таким манером свой новый дом. Любовь к моему подрядчику освещает мои потемки и витает над моей пропастью. Вечер и утро, день за днем продолжается сотворение моего дома.

Посреди ночи зазвонил мобильник. На экранчике высветилось имя «Папаваш».

— Яирик, — сказал он, — мама у вас?

— Нет, — сказал я, со страхом ожидая продолжения.

— Если она случайно зайдет к вам, — его голос звучал спокойно и ровно, — скажи ей…

Я прервал его:

— Она не зайдет. С чего вдруг ты взял, что она зайдет к нам? Ты ведь знаешь, что она не зайдет.

— Почему не зайдет? Что случилось? Вы поссорились?

Я сел.

— Потому что она умерла, — крикнул я, — поэтому! Ты не помнишь, что мы были на ее похоронах?

Мой голос поднялся, и пустота откликнулась ему эхом. Тирца придвинулась ко мне. Я чувствовал, что ее глаза открыты. Папаваш сказал: