Тирца рассмеялась, но на этот раз не уступила:

— Во-первых, не тебе жить в этом доме. А во-вторых, он, — показала она на меня, — вообще не услышит твои «кххх… кххх… кххх…». Ты единственный человек в мире, который их слышит.

Штейнфельд еще немного поворчал и сдался, а Тирца сказала:

— Ничего, Штейнфельд. Ты победил в балатах, а я — в том, что под ними. Твою победу видно, а мою нет.

Мешулам был счастлив:

— Ты видел что-нибудь подобное? Ты видел, как она сражается за тебя?! Зубами и когтями! Клыками и ногтями!

— И это приводит тебя в восторг? — спросила потом Тирца. — Что твоя дочь, которая уже построила на своем веку целую кучу гостиниц, и больниц, и индустриальных комплексов, и торговых центров, и дорожных развязок, которая одной левой справляется с любыми чиновниками в министерстве обороны, и министерстве жилищного строительства, и министерстве транспорта, сумела справиться со старым плиточником? Это тебя восхищает?

— Постой минутку! — сказал Мешулам. — Ты знаешь, что у тебя надо лбом появились два седых волоса?

— Что с тобой будет, папа? Какими глупостями ты занимаешься!

— Как прекрасно! Теперь я могу наконец умереть.

— Мало того что я сама плачу из-за этих седых волос, — сказал Тирца, — так теперь еще и ты?! Спрячь этот свой платок побыстрей в карман!

— Это не из-за твоих седых волос я плачу. Это потому, что ты наконец сказала мне «папа».

— Не рассказывай сказки! Скажи еще: «Если бы Гершон был жив, у него тоже были бы сейчас седые волосы».

Штейнфельд заворчал:

— Хватит вам уже! Мешаете мне работать…

Он протянул шпагат по ширине комнаты, обозначая им начало первого ряда балат, и тот из китайцев, что помоложе, раскидал гравий на открытом бетоне. Штейнфельд велел ему смешать в корыте белый песок с обычным и добавить известь и цемент, а воду отмерил сам.

Китаец помешивал смесь, отвечая молчаливыми улыбками на раздраженное ворчание старика:

— Видишь! Из-за этого я и не хотел подстилать щебень! Смотри, какие комки! Поди объясни этому китаёзе, что раствор должен быть без единого комочка, гладкий и вкусный, как паштет из печенки.

Он положил на пол ту вышитую подушечку, которую принес в своем ведерке, и со стоном опустился на колени. Рабочий поставил рядом с ним ведро с раствором. Штейнфельд зачерпнул лопаткой из ведра, положил щедрую порцию раствора на щебень, разровнял, добавил еще и разровнял снова. Его движения были скупыми и быстрыми, совсем не такими, как походка и речь. Кончиком лопатки он начертил в растворе две глубокие молнии, два зигзага, напоминавшие английскую букву «зет»:

— Так раствор не расползется весь по сторонам. Когда балата ляжет на него, он войдет в эти зигзаги и заполнит там всё до последнего пузырька.

Потом он положил на раствор балату, легонько постучал по ней рукояткой молотка и кончиком лопатки собрал выдавленный снизу раствор, положил свой ватерпас в направлении с юга на север, а затем с запада на восток, проверил и сказал:

— Видишь, как ровно? У американского президента бильярдный стол не такой ровный, как эта балата. Можешь положить на нее шарик от шарикоподшипника, он всё равно не шелохнется.

Он снова разровнял щебень ладонью, проворчал: «Песок лучше!» — и снова положил порцию раствора. Опять разгладил, начертил свои маленькие молнии, положил еще одну балату и снова постучал. В этих его размеренных глухих постукиваниях был какой-то особый ритм, словно они с домом посылали друг другу потаенные сообщения, как заключенные из соседних тюремных камер. Он погладил рукой обе плитки, скользнул испытующей подушечкой большого пальца вдоль шва, снова взял ватерпас и на этот раз положил его на обе балаты сразу.

— Ошибки укладки невозможно скрыть, — объяснила мне Тирца. — Провода и трубы спрятаны в стенах и в полу. Штукатур и маляр пообвиняют друг друга в халтуре, но потом всё равно ее замажут. Но работа плиточника открыта глазу, а из-за всех этих прямых углов и длинных швов даже непрофессиональный глаз сразу видит ошибку.

— Нахальная девочка, — проворчал Штейнфельд, — но в работе немного соображает.

Часа через два с половиной, закончив укладывать три первых ряда, старый плиточник протянул руку старому подрядчику и сказал:

— Помоги мне встать.

Мешулам взял его за руку и поднял. Оба застонали от боли и усилия.

— Теперь, когда Штейнфельд уложил первые три ряда, как только он один умеет, — сказал мне Мешулам, — любой плиточник может уже продолжать дальше.

А Штейнфельд объявил:

— То, что я сделал вам здесь, даже наше сраное правительство не сумеет испортить. Теперь пусть ваш китаёза продолжает сам, только проследите, чтобы он не положил вам рис вместо щебня!

Я вышел с ним наружу. Он заглянул в холодильник и крикнул: