В тех местах, где они не могли присоединиться к колонне, они ехали ночами, одни, — с погашенными огнями, приглушенным мотором, ворчавшим так тихо, что можно было услышать крики шакалов, и шорох далекого моря, и царапанье голубей, которые силились удержаться когтями за пол своих ящиков, когда машину бросало из стороны в сторону.

Приближалось полнолуние. Золото песков переливалось серебром и синевой. Огромные сикоморы, росшие тогда в тех местах, казались стадами темных животных. Внезапно пошел дождь, наполнив двух парней весельем, — вероятность застрять в песке уменьшилась, объяснил ей большой, с маковыми точками вокруг рта, и, когда облака разошлись, показал ей карту неба. Он знал каждую звезду, и всех мифологических героев, и знаки зодиака и указал ей охотника Ориона с его большим псом, а рядом с ними его соседа Колумбу, небесного голубя, устремленного на юг в своем неустанном полете.

— У него даже оливковая ветвь есть в клюве, — сказал он, — но чтобы ее увидеть, нужна неполная луна и желательно телескоп.

В кибуцах, куда они приезжали, тоже не забыли ту поездку, тех трех гостей, что появлялись неожиданно, черной точкой вдали, которая всё росла, приближаясь, и под конец превращалась в двух парней в длинных военных плащах: один большой и хромой, щеголяющий в потрепанной австралийской шляпе, другой невысокий, темный, в вязаной шапочке, — и высокую девушку в выцветшей розовой косынке, со светлыми кудряшками на голове, тоже одетую в военный плащ и тоже с запыленным лицом. По всему югу начали передаваться слухи. Где лаем, где дуновением ветра, из клюва в ухо, от голубя в одном коровнике к голубю в другом. И теперь их уже повсюду ждали, знали, что вот-вот должна приехать «девушка с голубями из Тель-Авива».

Они раздавала голубей, как будто раздавая подарки, как будто сообщая приговоры, как будто вручая письма любви и извещения о близкой смерти. Никогда раньше она не испытывала такой смены тревоги и надежды, беспокойства и уверенности. Она чувствовала, что сразу повзрослела, что навсегда запомнит эту тишину, которая была страшнее грохота идущей за нею войны, и эти предательские песчаные дороги, что приятнее надежных и опаснее мощеных, и шипение воздуха, который двое парней то и дело выпускали из шин, чтобы не застрять в песке и не стать легкой мишенью.

И их самих, которые громко пели ей, когда можно, и тихо напевали, когда нельзя. И кибуцников, которые наполняли мешки песком, и рыли окопы, и готовились к войне за свои дома, и старались не думать, кто погибнет в ней, и не гадать, кто останется жив.

Но главное, она запомнила военные части, ожидавшие вдоль дорог. Люди лежали на земле, расхаживали, беседовали, проверяли оборудование, чистили оружие, сидели вокруг маленьких костров. Кто-то радовался возможности немного поспать, некоторые говорили об уже проделанном, а другие спорили о том, чему предстоит произойти. Она смотрела и знала, что всё, что видит сейчас, она уже никогда не забудет.

А через несколько дней она обратила внимание еще на одну странность — как много ребят писали письма. Они клали листок на крыло грузовика или расстилали на колене, или на стволе дерева, или на плече товарища, который сам в это время писал на спине другого. Не раз они останавливали их джип и давали ей конверт: «Положи в почтовый ящик, когда вернешься в Тель-Авив». Она складывала их в мешок, освободившийся от зерен, и хранила его, как зеницу ока. Везла этот огромный почтовый футляр, который всё раздувался, заполняясь просьбами, завещаниями, тревогами, тоской, детьми — теми, что родятся, и теми, что нет, — мечтами о возвращении и встрече, надеждами расстающихся, благословениями идущих на смерть. И огромная страсть к Малышу вдруг обожгла ее лоно, и еще — запретная радость: ее Малыш не пойдет в бой, он останется со своими голубями, он будет ждать ее в голубятне.

— Почему ты не пьешь? — спросил старый американский пальмахник.

— Мама не разрешает мне пить с чужими мужчинами, — сказал я.

Он засмеялся:

— Ты уже большой мальчик.

— По правде говоря, я не так уж люблю пить.

— «Вирджин Мери» для него и еще виски для меня, — показал он официанту на свой стакан.

— Если бы этот Малыш не возился всё время со своими голубями, — сказал он, — из него мог бы получиться серьезный файтер. Один раз мы даже видели, как он дерется. Несколько наших ребят вышли тогда в Беер-Тувию, и он попросил их взять с собой голубей и запустить их назавтра, рано утром.

В десять часов утра Малыш уже начал расхаживать вокруг голубятни. Чуть напряжен, глаза подняты к небу, шарят и ждут. Почтовый голубь может сделать шестьдесят и даже семьдесят километров в час, и он беспокоился. Солнце уже поднялось в зенит — а голуби не прилетели. Спустилось к горизонту — а их нет и в помине. Зашло — а их нет.

Голуби не вернулись и назавтра. Когда не возвращается один молодой голубь, можно говорить о естественном отборе и о неизбежном отсеве, но четыре голубя одновременно? Беспокойство Малыша сменилось тревогой. Все четверо были здоровыми и сильными, детьми матерей-победительниц и отцов-рекордсменов, и в предыдущих тренировках никогда не опаздывали. У двух из них были даже птенцы, что обычно усиливает желание голубей поскорее вернуться. Что-то недоброе произошло.

Через пять дней парни возвратились. Они пришли к голубятне, протянули ему бланки с точным указанием места и времени запуска и погодных условий и пошли в палатку Пальмаха. Что-то в их речах возбудило его подозрение. Его обеспокоил тот факт, что они не поинтересовались, когда вернулись голуби и какой из них прилетел первым, потому что иногда ребята спорили на результаты, проигрывали сигареты или выигрывали квадратик шоколада. Он встал и пошел к палатке задать им еще несколько вопросов. Из одной палатки раздавались взрывы смеха. Он приблизился, прислушался и сердце его остановилось. Из обрывков разговора, которые слышались из-за брезентовых стенок, ему стало ясно, что они уже в первый вечер свернули голубям головы, поджарили их на костре и съели — по голубю на человека.