— Что случилось? — спросила Юля, затормошив меня рукой, обвивавшей талию.

— Пошли-ка к морю, — предложил я. — Давно его не видел...

Юля охотно засмеялась, и мы выбрались на аллею. Тени, внезапно выраставшие впереди нас, быстро росли, еще быстрее таяли, укорачивались и исчезали.

Вовчика-«милиционера» я знал хорошо. Свое прозвище он получил потому, что отец его служил в милиции. «Милиционером» продолжали прозывать и после гибели отца. Мать Вовчика много и тяжело работала, и малый оказался предоставленным самому себе. Соседи рассказывали, что он ошивается допоздна в парадных, шатается по району и постепенно превращается в одного из тех, с кем постоянно возился его отец.

Как-то раз я проходил вечером в парадном и уловил запах табачного дыма, струившегося из подвала. Бросил взгляд вниз и увидел прятавшихся пацанов.

— Э, орлы! — позвал я. — Чем вы там занимаетесь?

Они шуганули мимо меня, как испуганные коты. Вовчик прошел не спеша, не гася сигарету. Я цапнул его за воротник.

— Ты что это, а?

— Я не что, а кто, — снисходительно усмехнулся Вовчик. — Пусти!

— Брось сигарету!

Вовчик аккуратно потушил и выбросил окурок.

— Кто сигареты купил?

— А что такое?

— Отвечай, когда спрашиваю!

— Ну, дядька один купил в гастрономе.

Я чертыхнулся: не обошлось без доброхотов!

— Ясно. «Люблю я спорт, но только папиросы, люблю я труд, но только шоколад...» Может, посидим, покурим,покалякаем, а?

Вовчик подозрительно посмотрел на меня, пожал плечами.

В лавке за углом я купил толстенную сигару, упрятанную в алюминиевую капсулу, повел Вовчика в сквер, к скамье, спрятанной от любопытных глаз за кустами. Усадил малого, развинтил капсулу, извлек сигару, откусил кончик, подмигнул начинающему курцу.

— Учись, как надо! А то — сигареты! Настоящие мужчины курят только сигары! Черчилль всю жизнь, до самой смерти, курил исключительно сигары!

Я раскурил сигару, не затягиваясь, отдал Вовчику.

— Кури! Затягивайся поглубже, чтобы ощутить всю прелесть.

Вовчик с опаской посмотрел на гигантскую сигару, на меня, осторожно затянулся, закашлялся.

— Глубже! Ты же мужчина!

Он затянулся смелее, глубже, еще, еще.

— Кури, кури! — хлопал я его по плечу. — Молодец!

Вовчик глотнул еще разок и без сознания свалился мне на руки.

Я уложил его на скамью, сделал несколько движений искусственного дыхания, похлопал по щеке.

Мой ученик открыл мутные глаза.

— Ну, как? — с фальшивым участием спросил я. — Усек? Так вот, дорогой мой... Табак — один из видов яда, естественный наркотик. Те, кто курит с детства, не растет. У них бывает табачная гангрена, им отрезают руки и ноги...

Вовчик закрыл глаза, а я безжалостно продолжал:

— Еще раз увижу курящим, надеру уши. Или заставлю курить сигару.

Вовчик с трудом поднялся, попытался встать, пошатнулся.

— Сиди уж! — разрешил я. — На, понюхай! — сунул я ему под нос кончик потухшей сигары.

Он едва успел отвернуться. Его вырвало.

— Закурим? — предложил я. — Хорошее дело — табачок!

— Не хочу, — чуть слышно прошептал Вовчик. — Не буду.

— Давай, давай! Закрепим, так сказать, условный рефлекс.

— Не хочу!

Неожиданно Вовчик расплакался.

Я отправил сигару в урну, обнял Вовчика за плечи.

— И правильно! Вот таким ты мне больше нравишься, парень. Есть в тебе что-то этакое...

После того случая Вовчик неожиданно привязался ко мне.

Произошло это то ли от того, что я мимоходом показывал ему разные приемчики, то ли потому что иногда угощал заморской жевательной резинкой. А может, просто малому не хватало мужской опеки, старшего товарища.

К сожалению, я забыл об аксиоме Сент-Экзюпери — «мы в ответе за тех, кого приручили». Нехватка времени привела к тому, что Вовчика я стал видеть все реже и реже, пока не приключилась такая неприятная история...

Вообще-то до меня доходили слухи, что его задержала милиция за какой-то мелкий проступок, но в память об отце простили, отпустили. Видно, не впрок. Надо бы построже.

Чувствуя вину, я решил встретиться с Вовчиком и как можно скорее разобраться в произошедшем. Понимал при этом, что редкие морализаторские встречи успеха не принесут, за парня надо браться всерьез, по-настоящему.

В воскресенье утром позвонил у его двери.

Дверь открыл он сам, и я, не церемонясь, вошел в прихожую.