– Я согласна с Гегелем.

– Ого!

– Да, представь себе, согласна... Женщины более чувственны, а поэтому всецело зависимы от своих эмоций... Они не могут принимать разумных решений в большой политике, науке...

– А мужчины могут? Не верю своим ушам, – рассмеялся Николай. – Такие соображения я ожидал бы услышать из уст какого-нибудь женоненавистника-крепостника-домостроевца... Может быть, ты просто прикалываешься?

– Ну, во всяком приколе есть доля прикола... – Мира игриво поправила прическу. – Почему все великие философы – мужчины? Ты действительно считаешь, что из женщины, этого трепетного, зазывающего существа может выйти хороший философ, или, точнее, философка?

– Ты почитай Юма, особенно о скромности... Кстати, там популярно растолковано, почему женщине нужно иметь только одного партнера, а мужчине – сколько ему вздумается...

– Что-то я у Юма такого не помню... Хотя, признаться, я, кажется, Юма не читала... Так, цитаты.

– О, цитаты бывают обманчивы...

– А ты тоже считаешь, что женщине нужно иметь только одного партнера?

– Ну, я заинтересованное лицо...

– В чем ты заинтересованное?

– Ну, ты же поймала меня на том, что ты мне нравишься...

– То есть ты предлагаешь мне, с виду вполне скромной девушке... Ну, хорошо, хорошо... вполне скромной женщине завести любовника?

– Почему бы и нет... Гегель, Юм, как и все человеческие существа, страдают предубеждениями, приступами невежества и самодовольства... Я, изволь заметить, считаю женщин не только равными мужчинам, но и более прекрасными, интересными, многогранными...

– Это потому, что у тебя пока ни одной не было... Боюсь, ты поменяешь свое мнение.

– Возможно... Конечно же, над этим нужно много размышлять. Мыслить – вообще весьма полезное занятие... И тогда может прийти в голову то, что не пришло в голову Юму и Гегелю.

– Так ты не веришь в авторитеты?

– Нисколько... – Николай встал в позу римского оратора и добавил: – Я сам себе авторитет!

– Ну. Это еще Декарт призывал все проверять собственным умом...

– О, я верный последователь Декарта... – он замолчал, а потом резко выдавил из своей, внезапно пересохшей, глотки: – Как бы я любил тебя на груде книг...

– Чего-чего? Это что-то новенькое... Или мне послышалось? – голос Миры рассыпался в целую лавину едва сдерживаемых хихиканий. – Вот тебе на... Начал о Юме, а кончил...

– Я еще не кончил...

– Не привязывайся к словам. Пошляк, – Мира взмахнула рукой и случайно шлепнула Николая по потаенному месту, и тот мгновенно почувствовал нестерпимый прилив незатейливого, как дневной свет, и от этого еще более плотского по своей сути желания. Он еле сумел скрыть внешние проявления своих чувств, сделав шаг назад и стараясь отвлечь ее внимание от внезапной припухлости.

– Извольте поверить, мадмуазель, меня ничего так не бодрит, как разговор о философии с хорошенькой барышней!

– Я вижу... – шепнула Мира и хитренько отвела глаза. Она явно не ожидала такой живой реакции на свою выходку.

– Итак, отчего все философы – мужчины? – Николай был растерян, но пытался это скрыть. – Я думаю, это пережитки прошлого. Теперь ты сама являешься живым примером... ну, феминизма, что ли. Вместо того чтобы торчать дома с кастрюлями...

– Ну, кто торчит, это еще посмотреть нужно... – неожиданно рассмеялась Мира и снова посмотрела на его ширинку. Там все успокоилось, и она наигранно-недовольно фыркнула: – Прошла любовь, завяли помидоры...

Николай вконец смутился и решил пойти на абордаж.

– Ты ведь совершенно сознательно меня соблазняешь!

Мира надула губки и отвернулась.

– С чего ты взял?.. Это совсем, совсем не так. Впрочем, если ты склонен заняться тантрическим сексом...

– Каким-каким сексом?

– Тантрическим! Это когда он на одном конце города, а она на другом. Он смотрит телевизор, а она стирает белье... Но кончать нельзя... Это очень эротично. Хочешь попробовать?..

Наконец, откушав котлет, юные философы покинули столовую. Трапеза вызвала у них значительно меньше переживаний, чем предшествующий разговор.

Вечером Николай отправился к Михею. Приятель его был весельчак и болтун, но с ним, пожалуй, единственным можно было поговорить серьезно; правда, и он не был лишен вопиющих недостатков. Михей был вольным художником, бросил школу в классе девятом, и уже несколько лет зарабатывал новоделом, писал иконы под старину... Он был гений. По своей начитанности Михей превосходил любого, а его творческий потенциал лишь только начинал показывать молочные зубки... Все шептались: «То ли еще будет!»