— Самое важное — это ты, — сказал он. — С романом все в порядке.

— На него ведь не было рецензий, так? Не было никаких… некорректных предположений?

— Тебе не нужно волноваться.

— Потому что это недостойно?

— Я желаю тебе только добра. — Он улыбнулся ей. — Пожалуй, мы останемся здесь еще на неделю.

— У тебя бизнес.

— У меня Жанель. Я лучше побуду с тобой.

— Ты будешь со мной и дома.

— Все будет по-другому.

— А должно быть по-другому?

— Ты будешь писать.

— Мне это не нужно.

— В Америке все будет иначе.

— Тогда останемся тут навсегда.

Саймон встал. Подошел к ней. Встал за спиной и погладил по волосам. Она откинулась назад, к нему.

Они вместе смотрели с балкона. Видели развалины Колизея, кои ныне еще притягательнее, чем во времена его имперской славы.

— Мы могли бы жить без денег, — сказала она. — В шалаше. Ты бы выращивал во дворе репу, а я бы варила из нее кашу.

— Мои дед с бабкой так и жили.

— Во Франции?

— Во Франции. Это было омерзительно. Мой дед нашел другую работу.

— И больше никакой репы.

— Я видел, как они жили. Я бы так не стал.

Анастасия потянулась назад, чтобы обнять мужа. Его уже не было. Она обернулась. Он стоял в углу, обхватив себя руками.

— Мне нужно позвонить, — сказал он.

— Уже поздно, в Калифорнии за полночь. Поцелуй меня. Поцелуй свою невесту.

Он пожал плечами. Наклонился для поцелуя. С некоторым усилием она просунула язык к нему в рот. Но, оказавшись там, поняла, что дальше двигаться некуда.

— Займись своим макияжем, — сказал он ей. — Нам нужно многое увидеть.

Они уже многое увидели за прошедшие две недели. Саймон отказался покупать Анастасии путеводитель, но у нее были открытки отовсюду, где они побывали, открытки, предназначенные для всех знакомых — она никак не могла собраться их подписать. Открытки в номере на черном матовом столике, он был весь ими завален — Аппиева дорога, арка Константина, Алтарь Мира, термы Каракаллы, Капитолий, Большой цирк… И церкви, и музеи. Всю ночь Анастасия видела сны в камне и золоте.

Сегодня утром — Пантеон. Саймон там, конечно, уже бывал. Он бывал везде, куда брал Анастасию. Саймон был ее гидом, а поскольку рассказывал он ей одной, его измышления оставались почти не замеченными. Он нашел в Анастасии идеального слушателя не потому, что знал больше, чем она (это было не так), а потому, что она воспринимала мир пассивно, в тишине, которую он заполнял своими наполовину запомненными и полностью украденными объяснениями. Он провел ее под купол.

— «Видимый образ вселенной», — процитировал он Шелли, очевидно, до того наслаждаясь звучанием фразы, что забыл назвать ее автора. — Император Адриан вел здесь дела.

Пока муж рассказывал, Анастасия прошла в центр ротонды, прямо под око в центре купола. Посмотрела наверх, в чистое небо.

— Пролеты кессонов свода здесь шире, чем даже в соборе Святого Павла в Лондоне, но они не выполняют вообще никакой архитектурной роли, — говорил он, Анастасия же, закрыв глаза, впитывала солнце. — Однако материалы, использованные для строительства купола, к вершине становятся все легче и легче: фундамент делали из белого известняка, а в своде купола…

— …солнечный свет.

— Нет, туф. Наверху туф.

— Посмотри, — сказала Анастасия, открывая глаза. — Посмотри на небо.

— Анастасия, небо ты можешь увидеть где угодно. Археологическая ценность Пантеона — это его купол.

— Это была церковь, да?

— Храм всех богов. Но даже римский Сенат часто собирался в храмах, и для императора, который был частью божественного миропорядка…

— Нет, католическая церковь, да? После Адриана.

— Тут некоторое время были даже колокольни. — Это сказал не Саймон. Какой-то прохожий, американец на пенсии. Старые и одинокие, даже в парах, они иногда встревали. Опошляли медовый месяц, во всем остальном похожий на сказку.

— По башне в каждом углу, — перебил Саймон, дабы принизить этого специалиста-конкурента.

— На самом деле — только две, — заметил мужчина с уважением, которое может позволить себе человек, располагающий большим количеством фактов. — Если хотите, я покажу, где они были.