Шалак сложил руки на животе и слегка откинул голову. Рингил помнил эту позу еще с юношеской поры, когда посещал встречи энтузиастов-олдраинов в городском парке. Собирались вечерами в лавчонке, болтали, пили вино из якобы олдраинских кубков.

Он приготовился слушать.

— «Как сражаться с врагом, не вполне принадлежащим этому миру? — процитировал с выражением Шалак. — Они являются в призрачном обличье из призрачного тумана, они быстры и проворны, как змеи, а когда мы наносим ответный удар, они скрываются в тумане и смеются над нами, негромко и презрительно. Они…»

Прохладный ветерок, прилетевший ниоткуда, коснулся затылка. Рингил мигом перенесся в прошлую ночь, когда, возвращаясь домой от Грейса, услышал у самого уха такой же призрачный смех и ощутил легкое прикосновение. Холодок прополз по шее, и Рингил поймал себя на том, что бессознательно тянется рукой к щеке. Той самой, которую словно бы погладил бестелесный смех…

— Весьма убедительно, ты не находишь?

Шалак, приведя цитату полностью, выжидающе смотрел на него. Рингил тряхнул головой.

— Мм… да. — Он поерзал. — Наверное. Э-э… вот то место… как там… «не вполне принадлежащим этому миру». Говорят, олдраины пришли с Обруча. И что туда же они потом и вернулись. По-твоему, такое возможно?

— Когда имеешь дело с олдраинами, возможно все. Но было ли так на самом деле? — Шалак покачал головой. — Поговори с любым мало-мальски уважаемым астрономом, здесь или в империи, и каждый скажет, что Обруч состоит из миллиона самых разных движущихся частиц, которые ловят солнечный свет. Поэтому он и блестит. Это как пылинки в солнечном луче. Трудно представить, как там можно жить.

Рингил нахмурился.

— А вот махаки верят, что Обруч — дорога к небесному дому павших героев. Дорога призраков.

— Да, верят, но они же дикари.

Перед глазами встало лицо Эгара, со всеми его татуировками и шрамами, и Рингил даже слегка опешил, ощутив внезапный прилив теплых чувств. Скорее всего, степной кочевник и сам отозвался бы о себе примерно так же. «Я, Гил, не из цивилизованных, — сказал он у костра во время марша к Ханлиагу, — и мне это вряд ли когда-нибудь понадобится». Все равно комментарий Шалака неприятно кольнул презрительным тоном. Пришлось сдерживать вспыхнувшую вдруг беспричинную злость.

— Ну, не знаю. Пожив какое-то время на севере, начинаешь видеть в небе всякие странности. Тебе бы не помешало там побывать. К тому же здесь говорится об олдраинах как о воинах-призраках — возможно, что-то в этом есть.

— Уверен, ты не станешь ставить на одну доску бредни степных шаманов и писания лучших кириатских умов. Их просто нельзя сравнивать.

— Хорошо. Тогда объясни, как лучшие кириатские умы победили олдраинов?

Шалак пожал плечами.

— Похоже, с помощью всяких своих приспособлений. Машин. Кириаты много чего умеют. В хронике есть упоминания…

С улицы донеслись крики. Что-то глухо ударилось о стену. Шалак вздрогнул — наверное, по старой привычке — и быстро подошел к одному из замызганных окон. Выглянул и тут же заметно расслабился.

— Это всего лишь Дарби. Очередной эпизод эпопеи.

— Дарби? — Рингил тоже прошел к окну, пригнувшись под покачивающейся низко музыкальной подвеской. — Кто такой? Сосед?

— К счастью, нет. — Шалак подвинулся, освобождая место у окна и предлагая стать свидетелем сцены, разворачивающейся по ту сторону стекла. — Посмотри.

В приглушенном свете надвигающегося вечера толпа разомкнулась и сошлась, сделавшись подобием занавеса, отгородившего широкий овал мощеной улицы. В центре импровизированной арены осталась одинокая фигура в показавшейся Рингилу знакомой длинной и грязной синей шинели. Человек этот размахивал дубиной, держа ее обеими руками, как держат обычно боевой топор. У его ног, держась, по-видимому, за ушибленные места, катались по камням двое в щегольской форме.

— Дарби, — повторил Шалак, как будто одного этого слова было достаточно для объяснения.

— А остальные?

Лавочник скорчил гримасу.

— Понятия не имею. Судя по форме, служивые. Может, судейские. На Лим-Кросс только-только закончились заседания. Я потому так говорю, что законников Дарби особенно не любит.

Последнее и не требовало пояснений. Дарби навис над поверженными противниками с дикой ухмылкой, по-звериному обнажив зубы и вытаращив глаза. Тронутые сединой и определенно давно не мытые волосы спутались в нечто невообразимое, неухоженная борода спускалась до середины груди. Он говорил что-то людям в форме, но что именно, не позволяло услышать оконное стекло.