— Обо мне можешь не беспокоиться. — Голос у Кормчего был глубокий, мелодичный, добродушно мягкий и в то же время со слегка резкими окончаниями, что немного нервировало — казалось, он мог в любой момент сорваться на нечеловеческий крик. — Ты же знаешь, время не имеет для меня такого значения, как для… людей.

Расчетливый выпад вызвал у Аркет лишь усмешку. Такое случалось и раньше. Скрестив ноги на столе, она посмотрела на то, с чем делила сейчас кабинет.

— И все-таки я рада тебя видеть.

Оно занимало большую часть стены, площадь в двадцать на десять футов, и более всего напоминало внутренности некоего механического существа: переплетенные провода, катушки, спирали, закрепленные на оштукатуренной стене и тянущиеся в кажущемся беспорядке по полу. Другие части походили на отдельно висящие органы, легкие, бластомы. Все это помигивало желтыми и зелеными огоньками за толстым оптическим стеклом. Ближе к центру и выше по стене симметрично располагались две ребристые структуры, отходящие от широкого выпуклого овала. Не в первый уже раз Аркет подумала, что в расположении деталей есть нечто паучье — казалось, гигантский паук, порождение детских кошмаров, вылезает из стены, готовый в любой момент наброситься на любого, кто войдет в кабинет. Или это некое чудовище, замурованное в стену наподобие экзотического охотничьего трофея.

Впечатление усиливало еще и то, что пучки желтых и зеленых огоньков в нижней части овала весьма напоминали глаза.

Аркет знала — так объяснили кириатские инженеры, изъявшие Ангфала из корпуса старого корабля и вмонтировавшие его в стену кабинета, — что сознание Кормчего обитает во всей этой мешанине, имеющей столь пугающее сходство с органической структурой, но легче от этого не становилось. Не раз и не два она ловила себя на том, что привычно обращается именно к центральной, паучьей структуре…

Как и сейчас.

— Итак, что тебе нужно? — спросило оно.

— А почему ты думаешь, будто мне от тебя что-то нужно? — Аркет заставила себя отвести глаза от огоньков и посмотрела на окно. — Может, я просто забежала поболтать.

— Неужели? — Голос Ангфала практически не изменился, но ей показалось, что в нем зазвенела нотка жестокости. — Пришла поделиться воспоминаниями? Поговорить о добрых старых временах, когда еще были живы твой отец и Грашгал, а мир был чище, добрее и благороднее?

Аркет стиснула зубы, сдерживая знакомую застарелую боль.

— Насколько мне известно, — небрежно заметила она, — Грашгал до сих пор жив. И тебе это тоже известно, хотя когда тебя вырезали из корпуса, большая часть твоих органов чувств осталась там.

Едва уловимая пауза.

— Аркет, дочь Флараднама, ты пришла сюда с учащенным пульсом и расширенными зрачками. Прилив крови к грудям и нижним губам в совокупности с неустойчивым голосовым диапазоном указывают сексуальное возбуждение и злоупотребление кринзанзом. Данная комбинация не идет на пользу твоему организму, как, впрочем, и любому организму, исключая самые юные. К тому же ты смотришь в завешенное окно, через которое ничего не видно. Как видишь, не все мои органы чувств остались в корпусе той развалины, и пришла ты сюда вовсе не поболтать.

Снова молчание. Ей показалось, что пара огоньков на стене то ли стали ярче, то ли поменяли цвет.

— Я прожила двести семь лет. По кириатским меркам, совсем немного.

— Да, но не для полукровки.

Терпение лопнуло, и через разрыв хлынул отливающий стальным блеском гнев.

— Да пошел ты! Грашгал жив и весел. И там, где он сейчас, лучше, чем здесь.

— Грашгал мертв, — спокойно повторил Кормчий. — Они все погибли. Кириаты выдержали переход сюда, но тогда они были могущественны, тогда их наука знала ответы на все вопросы, а разум оставался чистым. Все это пострадало при столкновении с враждебными силами. Они пришли сюда не по своей воле, что бы там ни утверждали хроники. Их выбросило сюда, и они провели тут четыре тысячи лет не потому, что им так уж понравились здешние пейзажи. Они опасались, что возвращение окончательно погубит их.

Гнев рассеялся, на смену ему пришло усталое разочарование. Нет, так ей никогда не получить то, за чем она пришла.

— Некоторые утверждают, что переход расширяет разум. Дает новое видение, возможность проникать сквозь время. Они говорят, что переход не ослабляет, но усиливает способности.

— Это правда, — усмехнулся Ангфал. — Дает и усиливает. Настолько, что некоторые, самые одаренные, сбежали в пустыню — вероятно, чтобы погрузиться в созерцание своих новых способностей — да и забыли, что кириату нужно еще и есть.

— Не все.

— Большинство.

— Ты говоришь о крайних случаях. Но в целом, как раса, мы многому научились.

— Мы? Мы как раса?

— Фигурально выражаясь. Как раса, кириаты адаптировались. И в результате адаптации стали сильнее. Шансы перенести разрушительные эффекты перехода повысились.

— Какую интересную тему ты развиваешь! С удовольствием послушаю.

— Мне очень жаль, Ангфал, что тебя оставили здесь.

Словесная пикировка оборвалась. Молчание затянулось. Отсутствие какого-либо движения в застывших железных узлах и нитях выглядело каким-то смехотворным, невозможным сбоем естественного эмоционального строя и всех его реакций. Аркет смотрела на светящиеся точки, но те горели ровно, однообразно, словно смотрели на нее в упор, не мигая.