— Я не обещала обнажаться, Грин, — Теана усмехнулась.

— А вам жалко? — Фил едва сдерживал смех. — Все равно я никому не скажу, зато умру счастливым. Обещаете?

— Вы точно сумасшедший, — Теана вздохнула. — Блогеры в Интернете не врали. А еще сексуально озабоченный. До чего же все мужчины одинаковы…

Сан Саныча, самого опытного хирурга во всей медслужбе Сопротивления, а в связи с дефицитом кадров по совместительству и терапевта, и акушера, и так далее, вплоть до патологоанатома, Учитель мог не застать на рабочем месте только в одном случае. Если бы крепко пьющий в последнее время врач выпил больше своей дневной нормы и перешел в категорию пациентов. Да и то, смотря каких. Если холодных и молчаливых, то лейтенант и доктор все равно встретились бы. Все потому, что кабинету в госпитале Сан Саныч всегда предпочитал небольшую комнатенку в морге, поскольку сам себя он считал больше прозектором, чем врачом. Пока шли активные боевые действия, Сан Саныч, всегда трезвый и деловитый, безукоризненно выполнял свой врачебный долг наверху, в операционной, но как только наступила пауза, он «развязал» и безнадежно съехал вниз. Во всех смыслах.

Однако даже пьяный Сан Саныч оставался вполне трезвомыслящим человеком, и это удивляло Учителя более всего. Как мог существовать в природе такой парадокс, лейтенант понимал с трудом. А уж как этот парадокс мог уживаться в человеке, как не сводил его с ума или не доводил до белой горячки, вообще непонятно. Это ведь что получалось — он пьет, но не пьянеет, пьет еще больше, снова впустую и потому снова вынужден добавлять…

— Никакого парадокса, Василь Иваныч, — врач усмехнулся, деловито расставил рюмки, откупорил склянку со спиртом и налил, не спрашивая, готов ли Учитель составить ему компанию. — Все нормально. Я ведь не для тумана в мозгах пью, а для просветления в душе. Но вообще-то ты прав, многовато закладываю. Организм, бывает, протестует. Хотя… чего мы мимо кассы беседуем? Ты ко мне зачем явился, про результаты вскрытия Воронцова поговорить?

— Так точно.

— Вот и давай о нем говорить. А всякие парадоксы пусть ученые обсуждают. Им за это деньги платят. Ну что тебе сказать про Магадан, мой друг? В смысле, про Ворона, светлая ему память. Огнестрельное проникающее в голову. Пуля тридцать восьмого калибра прошла через височную долю и застряла в районе продолговатого мозга.

— Тридцать восьмой? — Учитель поморщился. — Погоди, Сан Саныч, какой еще тридцать восьмой? Ты хотел сказать «ПМ»?

— Что хотел, то и сказал: тридцать восьмой.

— Ну, правильно, это те же девять миллиметров, что и у «ПМ».

— Нет, не правильно, тридцать восьмой только формально те же девять миллиметров, а реально патрон для него другой. Особенно в данном конкретном случае. Патрон короткобойный, пуля револьверная, — врач поднял рюмку. — Ну, за отсутствующих здесь дам.

— Револьверная? — еще больше удивился лейтенант. — Вообще ничего не понимаю!

— Стреляли из револьвера, вот и пуля револьверная, — пояснил Сан Саныч терпеливо и почти без иронии. Ну, так, чуть-чуть. — Думаю, «бульдог» или что-то в этом роде. Что под патрон «тридцать восемь спешиал» рассчитано.

— Почему?

— Ну, будь оружие посолиднее, пуля навылет прошла бы. А тут… стреляли метров с пяти, не больше, а пуля в черепе осталась. Значит, так себе пушка была, не боевая, для дома, для семьи. Такие обычно про запас носят, как резервное оружие, на лодыжке, допустим.

— С пяти? — вновь уцепился Учитель. — Еще одна загадка.

— Может, и с трех или, наоборот, с семи, но не в упор, это точно. Никакими штанц-марками и не пахнет. Есть, конечно, патроны, от которых и при выстреле в упор пороховых меток не остается, но это редкость в наших краях. Да и по характеру раневого канала можно судить, что с дистанции стреляли. Могу даже смело заявить, что стрелок выше стоял, допустим, на пару метров, но не контрольный выстрел делал.

— Это почему?

— При контрольном, когда жертва лежит, киллер, получается, от бедра стреляет, дистанция не больше полутора метров и пороховые следы по-любому остаются. Мизерные, но остаются.

— Погоди, а почему ты про контроль вдруг заговорил?

— Так ведь в отключке находился твой майор, когда ему череп просверлили. На затылке ссадина. По форме, допустим, от рукоятки пистолета. И кровь подтекла. Только мало ее вытекло, потому что между ударом и выстрелом не больше минуты прошло.

— Умнейший ты человек, Сан Саныч! — Учитель отсалютовал стаканом и выпил. — И разносторонний, просто ходячая энциклопедия. Чего в трупнике своем застрял? Мог бы профессором стать.

— Пью, — доктор вздохнул. — Много пью.

— Отмазка, — Учитель помотал головой. — Некоторые и побольше тебя закладывают и ничего, в тузах.

— Отмазка, — Сан Саныч, соглашаясь, кивнул. — Только другого объяснения у меня нет. Даже сам для себя не сформулирую никак. Потому, что не хочу. Живу себе, как живется, работаю спокойно… с покойниками, прости за брутальный каламбур, и ничего мне больше не надо. Разве что иногда побеседовать с кем-нибудь, чтоб говорить не разучиться. Почему так — сам не знаю.

— Нечего сказать, — Учитель развел руками.

— Ничего и не надо, — доктор вновь взялся за склянку. — А пулю контрразведка изъяла.

— С языка снял, — Учитель усмехнулся.

— Я очень старый, Вася, знаю, о чем ваш брат обязательно спросит, а чем ни в жизнь не поинтересуется.

— Здоровьем? — подхватил игру лейтенант.

— И зарплатой, — патологоанатом отставил бутылку и выдвинул ящик стола. — Вот протокол, можешь прочитать.

— Зачем? — Учитель пожал плечами. — Ты и так все объяснил. А протокол наверняка липовый.