Хотя, может и наоборот, десантный платунг лазутчиков на паровых баркасах втихомолку грабанул тех же соседушек – а вот не зевайте! Гном утёр пот и с удовольствием пыхнул первой затяжкой. Эх, хорошо!

– Так-так, бездельничаем? – мягкий и вкрадчивый голос совсем рядом раздался так неожиданно, что гном, уже сладко видевший в мечтах конец смены и вожделенную запотелую кружку с белоснежной шапкой пены поверх, подпрыгнул и едва не уронил вниз свою трубку.

– Шоб ты издох, Сумкинс! – еле слышно проворчал он в бороду и привычно насупился.

Нет, в принципе эти хоббиты парни неплохие. Бабы ихние тоже, особенно когда молчат. Но вот эта их привычка подкрадываться бесшумно, кого угодно до цугундера доведёт – верно вам говорю! И соперничать с теми могли разве что остроухие из штурманской рубки и оранжереи.

Но вот эти, из внутренних органов… гном в упор не понимал, каким боком работа по ловле шпиёнов и саботажников относится ко всяким внутренним органам – но признаваться о том вслух, да ещё и громко, повременил бы. Неровен час, ну их!

А тщедушный хоббит как ни в чём ни бывало мягко потыкался во все углы верхней площадки, не поленился сунуть любопытный нос в мешки с добавками и даже ненавязчиво охлопал самого гнома – несомненно, на предмет чего-то злодейского или, на худой конец, бутылки настоянного на урановых опилках самогона, до которого любой борода большой охотник.

– Да вот что ты за гном такой? – хоббит с виду не обиделся неудаче и даже не расстроился. – Ни единой худой пометочки в твоём личном деле нет. А я таких не люблю, потому как святых не бывает. Нет, не бывает. И потому ты мне непонятен – а непоняток я не люблю.

Сделавший нарочито постную и ничего не выражающую рожу гном плотно держал рот закрытым. Ибо крепко-накрепко помнил одну вроде как и не прозвучавшую никогда поговорку, что не бывает невиновных – бывают плохо допрошенные. А уж к этому если на карандаш попадёшь, ни в одном душе потом не отмоешься. И всё же, пропустив мимо ушей вкрадчивую и вроде бы даже усыпляющую болтовню полурослика, гном вдумчиво набил трубку ещё раз и вновь окутался дымом на манер загоревшейся кучки кокса. Да пошёл ты, мерзавец, надоел…

– Ну а кто ты такой есть, Хлад Сумкинс? Ну куда тебе до Железного Феликса, Меркадера-Ледоруба или Паши Судоплатова? Вот то были парни – хоть и неоднозначные, но профессионалы!

Из дальнейшей речи, достойной внимания лучших риториков и ораторов, насыщенной цитатами, аллегориями и витиеватыми, хоть и не всегда понятными отсылами к чьей-то там бога-матери, медленно пятящийся особист узнал, что всех шпиёнов и вражин давно ухайдакали те настоящие парни. И что один напрочь (censored) хоббит есть всего лишь гнусный недомерок, выискивающий компромат на своих товарищей, чтобы выставить тех предателями. Не разоблачить, а именно выставить – и тем самым заработать себе жестяную медальку или лишний кубик в петлицы.

– Так что ты, Хлад, просто гнида на ровном месте и есть. Стукачок бесстыжий, да ещё и тупой при том, как чугунная болванка! – гном курящейся мрачной горой навис над съёжившимся и словно немного сдувшимся от испуга хоббитом, и ткнул ему во впалую грудь обвиняющим, крепким как железный шток пальцем. – А теперь брысь отсюда, Сумкинс, пока сам не стал присадкой к броневой стали. Хотя, тьфу! – какая из тебя присадка? Только дерьмо из тебя, Хлад, и можно выплавить…

Он поймал за шиворот попятившегося и едва не упавшего с площадки поганца и пинком под зад отправил в пролёт лестницы. Постоял ещё немного, чувствуя как унимается зашедшееся от гнева сердце. Посмотрел, как уносится дымок из трубки на ту сторону рудного двора, где маслянисто отблёскивающие огромные вентиляторы день и ночь гнали дрожащее жаркое марево в чрево воздуходувки.

И лишь потом, когда внизу бригадир и колдун уже едва не схватились в пылу спора за грудки, в бороде стала заметна осклабившаяся усмешка, а крепкие руки потянулись к мешкам, привычно выпуская из ладоней мягкую Силу. Знать, скоро пора и присадки вводить! А плохую сталь в его смену ещё никому не удавалось сварить, ведь каждая собака знает – у гнома с верхней отметки кулачищи что пушечное ядро, и за малейший недосмотр в плавке он хоть бы и самому Неназываемому морду набьёт…

И уже когда в утробе бессемера заныло глубоким нутряным басом, леток оказался пробит и в изложницы да формы хлынула лучшая во всех мирах, гномьей выделки броневая сталь – только тогда гном с верхней площадки оказался внизу. Несуетливо помогал ворочать тяжеленные рычаги, мягонько, с неожиданной нежностью переводить рукав разливки. Его помощь приняли как должное, и какая-то неожиданная гордость за свою работу постепенно охватила и яростно матерящихся крановщиков, и рабочих, и даже бригадира с колдуном, едва не на вкус испытывающих взятую в ковшик на длинной ручке пробу.

Всё, кажись. В пустой утробе бессемера глухо зашумел раскалённый ветер, гулко булькнули остатки раскисляющего флюса.

– А отменную сталь нынче сварили, особую! – важно возвестил колдун, и ухмыляющийся бригадир тоже показал большой палец.

Лоснящиеся от жара лица с прорезающими копоть ручейками пота заулыбались, а слипшиеся бороды закивали. Что ж, это хорошо – значит, премия будет, да и пухлощёкая Итта в пельменной на спардеке лишнюю чарку эля набулькает, уважит. Потому с нескрываемым одобрением все следили, как едва сдерживающий радость мастер отложил в сторону обычный клеймовый молоточек, а из устеленной бархатом шкатулки достал особый, белого металла. Это означало не просто обычный на слитках знак качества, сам по себе весьма почётный, а «наш ответ Чемберлену!»