— Мы не звали, — раздраженно ответил Миша. — На кой ляд тебя звать?

— От вас позвонили и сказали прийти, буйных унять, — не успокаивался казак. — Я заглянул к ним — все тихо. Все лежат по койкам, дрыхнут.

Он даже не уточнил номера палаты — и без того было ясно, о ком шла речь.

— Наверно, доктор? — предположила Лена, прикрываясь шерстяным одеялом от заинтересованного взора казака.

— Пес его знает. Кто-то балует. Ваш доктор к нам приходил — дескать, позвали. Никого мы не звали. Убежал выяснять, кому он вдруг понадобился.

Миша накинул халат, и вместе с казаком они вышли в коридор. Дошли до преступной палаты, заглянули внутрь. Свет был потушен. В воздухе стоял нестерпимый запах овсянки. Все были на месте; Кумаронов закутался в одеяло так, что только ботинки торчали наружу.

— Свиньи, — пробормотал Миша. — Нет, ты же видишь — тишина и спокойствие?

— Я и говорю, — пожал плечами казак, взволнованный ложным вызовом и собственной трезвостью.

Миша подошел к ординаторской постучал. Ответа не последовало.

— Иди, учебная тревога, — отпустил казака Миша.

Он вернулся к Лене. Общение прервали, но Миша уже все успел и не очень расстроился. Он даже был благодарен Александру Павловичу, который минут через десять заглянул в сестринскую — Миша мог списать на его визит свою неудачную вторую попытку.

— Меня не искали? — осведомился Прятов.

— Охранник приходил, — доложил Миша. — Казак. Сказал, что его вызвали к нам, утихомирить буйных.

— Кто? — поразился тот. — Почему же сразу его? Всегда вызывают дежурного доктора, а я и есть дежурный доктор!

— Мы и не вызывали, — пожали плечами Миша и Лена. — Мы же знаем. Если что, мы бы сразу сказали вам. А где вы были? Мы вас везде искали.

— Бродил и высматривал, кому я вдруг понадобился. Меня, оказывается, никто не вызывал в приемное. С кем был разговор?

— Не разобрал я, — ответил Миша так, как будто Александр Павлович в чем-то провинился. — Какой-то чужой голос, приглушенный. Даже не скажешь, мужской или женский.

— Бардак, — констатировал Прятов. — Обычное хулиганство. Наверняка малолетки с педиатрии балуют. Клиенты на месте? Буйства не было? — спросил он уже с порога, собираясь уйти.

— Все на месте. Дрыхнут. Никто не хулиганил.

— Хорошо, — Александр Павлович вышел, и Миша с Леной через секунду услышали его возню в ординаторской: поправлял матрац, разувался, побулькивал электрическим чайником. Вздыхал, кряхтел, долго укладывался.

Потом забылся сном.

Ему приснилась самая настоящая производственная повесть — медицинская, уже готовая к печати. В ней было приблизительно двадцать пять эпизодов, но поутру Александр Павлович припомнил всего-навсего два. Во сне он не был доктором, его только попросили сделаться им на сутки. И он шлялся по городу с малопонятными поручениями.

Во-первых, по главной улице были разбросаны ступни и кисти, которые отрезал и аккуратно складывал квадратиками новоявленный потрошитель-великан, ибо отчлененные фрагменты тоже были не маленькие. С этим надо было что-то решать.

Во-вторых, к Александру Павловичу явилась на консультацию женщина лет пятидесяти, сиамский близнец, хотя все у нее было одно, в единственном экземпляре. Однако стоило ему заорать на эту женщину, как все удвоилось: и рыло, и его выражение. Она вручила Прятову слепочек, макет этого своего рыла, размером с яйцо, и Прятов зачем-то откусил от него, оно было булочкой.

Утро в больнице начинается с грохота ведер, лающих отрывистых переговоров и каких-то тяжелых ударов: швыряют некие тюки. Иной раз промчится, дребезжа, что-то невидимое и страшное на колесиках; залязгает лифт, донесется ядовитое карканье пополам с прокуренным кашлем. И непременно, обязательно запоют трубы, как будто им тоже пора приниматься за дело, вырабатывать себе коэффициент трудового участия, а также совместительство, заместительство, сверхурочные и еще консультирование на четверть ставочки.

В самом отделении все еще спят по мере способности и возможности, и звуки разносятся эхом по пустынным коридорам. Изредка прошелестит пациент, шаркающий тапочками по направлению к туалету. Заработает телевизор в сестринской; где-то сольют воду, за окном прогромыхает мусоровоз.

Александр Павлович, более ни разу не потревоженный, лежал, провалившись в тяжелый, щелоком разъедающий душу сон. Он с трудом помещался на кушетке, где обычно смотрели больных; края матраца свешивались, подушка покоилась на неудобном, высоко приподнятом изголовье. Ноги не помещались и торчали озябшими прутиками. Было узко и неудобно; ложась спать, Прятов знал, что к утру у него все будет болеть и ныть.