— Никаких событий не было, — забубнил Миша. — Сделали вечерние инъекции, выпустили мочу, перестелили. Катетеры поменяли, трубки то есть… Температуру смерили. Перевернули, кого положено. Сели смотреть телевизор…

— Телевизор, — язвительно повторил следователь.

— Ну да.

— Хорошо. Посторонних в отделении не было?

— Я не заметил, — осторожно ответил медбрат.

— А проверяли?

— Проверяли, — энергично закивал тот. — Я же говорю — инъекции, моча…

— Это перед сном, — не отставал следователь. — А после?

Миша уставился в пол.

— Не стану же я заходить каждую минуту… В инструкции не сказано.

— А к тяжелым больным? — Из рассказа Прятова следователь, конечно, помнил, что никого особо тяжелого в отделении не было.

— Нету таких, — сказал Миша, подтверждая тем самым слова доктора.

Следователь разочарованно дописал страницу и перевернул очередной лист.

— Ну, допустим. Давайте о звонке, которым вызвали дежурного врача. Вы помните, во сколько это было?

— Около двух часов ночи. Очень хорошо помню.

— А почему вы вдруг запомнили?

— Ночью, когда звонят, всегда почему-то на часы смотришь.

— Допустим и это. Вы принимали звонок? Или кто-то другой?

— Точно так. Я принимал.

— Вы узнали голос?

— Нет, — честно признался Миша и даже слегка поежился. — Он мне знакомым показался, но каким-то необычным. Как будто душил его кто, что ли… Жутковатый голос, нечеловеческий даже.

— Мужской или женский?

— Черт его знает, — Миша развел руками.

— И вы не стали выяснять?

— Да чего выяснять, у них в приемнике каждый день люди меняются. Всех не упомнишь. И гнусавые попадаются, и хрипатые, и с кашей во рту…

— Ну, хорошо. А если это чье-то хулиганство? Вы об этом не думали?

Миша непонимающе заморгал.

— Глупая шутка, — смягчил формулировку следователь.

Тот неопределенно пожал плечами, вспомнив о малолетках с педиатрии. Они, больше некому.

— Пробежится доктор — и ладно, здоровее будет? — в голосе допрашивающего обозначилось прокурорское ехидство.

Миша сделал некий жест, допускавший произвольное толкование.

— Дальше что было? — осведомился следователь, выдержав неодобрительную паузу.

Миша вдруг зевнул: широко, сладко.

— Дальше охранник пришел.

Следователь весь подобрался, глаза его зажглись:

— Охранник? Зачем? Кто его звал? Тоже незнакомый голос?

Странности минувшей ночи постепенно начали доходить до Миши. Впервые на его лице появилось некоторое подобие тревоги.

— Вот ведь черт! Он сказал, что мы его и вызвали…

— Но это было не так, я правильно понял?

— Не так. У нас была тишь да гладь. Он походил по палатам, посмотрел…

— В девятнадцатой был? — быстро спросил следователь.

Миша кивнул.

— Был. И в девятнадцатой, и не только. Все на месте, сказал. Да я с ним сам ходил в девятнадцатую…

— И в туалет заглядывал?

— Не знаю. С него станется. Я не смотрел.

— Так, — следователь отложил ручку и побарабанил пальцами. — Где он сейчас?

— Дрыхнет, небось, внизу, если домой не ушел.

Следователь, прихватив протокол, встал, распахнул дверь и зычно позвал кого-нибудь; на зов прибежал не кто-нибудь, а лично Васильев. Ему было поручено немедленно связаться с приемником и принять меры к задержанию охранника до особого распоряжения. А лучше — сразу тащить его сюда, на этаж.

Поджав губы, следователь вернулся за стол.

— Что потом? — спросил он уже равнодушно.

— Потом вернулся доктор, — ответил Миша. — И лег спать. И мы легли, — он немного смешался, употребив множественное число.

— "Мы" — это вы с дежурной сестрой? — немедленно и безошибочно вцепился в местоимение следователь.

— Да, — бесшабашно сказал Миша, глядя ему в глаза. — У нас одно помещение, для всех. Притесняют средний персонал.

— Понятно. То-то вы расстроены. О дальнейшем, я полагаю, спрашивать бессмысленно. И все же, для протокола — может быть, вы что-то слышали? Может, видели?

Миша с фальшивым сочувствием покачал головой.

— Как можно? Зачем мне скрывать? Мне пока на нары не хочется…