Александр Павлович вернулся, позвонил в неврологическое отделение. Сплавить мерзавца туда, разумеется, не удастся, но осмотреть его обязаны. Потом снова направился к лестнице.

Хомский сидел в середине лестничного марша, держался за свою продолговатую голову и скулил. Чуть ниже образовалась многозначительная лужица, в которой угадывалась съеденная на завтрак пшенная каша.

— Хомский, что случилось? — Прятов остановился позади Хомского: навис над ним, со скрещенными руками.

— Оступился я, доктор, — жалобно простонал тот. — Шел себе вниз, тихонечко, за перильца держался…

— Значит, за перильца, — кивнул Александр Павлович. — Аннушка маслице разлила, — добавил он фразу, которую Хомский не до конца понял — хотя что-то такое забрезжило, вспомнилось из книг, прочитанных до злополучной травмы. — Куда же вы, позвольте спросить, шли?

— К физиотерапевту. К Леониду Нилычу.

— Зачем вам к Леониду Нилычу? На что вам Леонид Нилыч? Я собирался вас выписать завтра! Можно подумать, вы не знали!

— Процедурку последнюю хотел попросить. Мне горный воздух очень помогает.

— Я вам направление выпишу на Эверест, — не сдержался Прятов. — На Луну.

Он склонился над Хомским, с силой отвел ему руки и осмотрел голову. Ощупал и нашарил мягкую шишку, возле вмятины. Хомский в изнеможении застонал.

— Подымайтесь, — велел Прятов. — Давайте, оперативно. И ножками, ножками в палату. Каталки не будет…

— Да я же и не прошу, — забормотал тот и начал медленно подниматься на ноги. — Я все понимаю… я обузой не буду, я тихонечко полежу пойду…

…Васильев, когда Александр Павлович доложил ему о несчастье, постигшем Хомского, матерно выругался.

— Мало нам убийства — теперь еще внутрибольничный травматизм припаяют. Лестницы, скажут, моете и не вытираете…

Он замолчал и церемонно поклонился Вере Матвеевне, невропатологу — толстой, неопределенного возраста женщине в круглых очках и с мрачным лицом, которая уже несла себя по коридору, поигрывая резиновым молоточком.

Получасом позже Прятов ошарашенно разбирал каракули Веры Матвеевны.

— Что же это такое? — спросил он убитым голосом. — Консультация психотерапевта. Зачем же вы назначили? Где мы ему возьмем психотерапевта?

Под диагнозом сотрясения мозга стояли назначения: лекарства, постельный режим две недели и злополучная консультация.

— Больной попросил, и я не имела права ему отказать, — высокомерно ответила Вера Матвеевна, порываясь уйти. — Формально я обязана назначить при наличии жалоб. Плохой сон, тревога, подавленное настроение…

— Да он алкаш!..

— Это не мне решать. Я невропатолог, а не нарколог. Не переживайте насчет психотерапевта — пригласите Ватникова, он прекрасно справится. У него даже корочки есть, на учебе сидел два месяца, лодырничал — пускай теперь отрабатывает…

— Да Ватников знает его, как облупленного!

— Ну так тем и лучше, — удивилась та.

Вера Матвеевна, ничем не отличаясь в этом отношении от простого обывателя, не проводила никаких различий между психиатрами и психотерапевтами. Умом она знала разницу, но в трудовом быту вела себя так, как будто той не было вовсе.

Александр Павлович в очередной раз выслушал объяснение про историю болезни, которая пишется для прокурора.

Он-то запомнил это еще со студенческой скамьи. О прокуроре говорили так часто, что студенческая скамья начинала казаться совсем другой скамьей.

— Формально я обязана, — нудила Вера Матвеевна.

— Да-да, — Прятову не терпелось отделаться от нее, ибо в ее интонациях обозначилось нечто от горестных песен алкогольной бабушки, которую — как сама бабушка полагала, архангелы или бесы — уже увозили по коридору в темную неизвестность.

Качая огромным вздернутым задом, Вера Матвеевна начала удаляться.

Прятов смотрел ей вслед. Тоже ведь горит на работе: своя специальность — свои профессиональные вредности. Например, доисторические носки, потому нервные болезни требуют проверки стопных рефлексов, так что носки с клиента приходится снимать. Добро, если он в уме и снимет сам. А если не в уме, снимает доктор. Двумя пальцами. Бывает, что оба пальца с них соскальзывают — иногда их и вымыть не успеешь, сразу в рот…

Александр Павлович набрал номер Ватникова.

— Мне ужасно, отчаянно жаль, — он чуть не плакал. — Но вам придется зайти… так неловко вас отрывать, но эта невропатолог…

— Зайду, — сухо сказали в трубке. Прятов почувствовал, что его проступок не имеет прощения. Он должен был, неформально обязан был сделать все, чтобы отвертеться от глупого назначения. Он прогибался под обстоятельствами, в которых приличному коллеге полагается стоять насмерть и щадить время и здоровье окружающих.