— Да ты под шкуру забирай, — раздраженно пробубнил Хомский, глядя под себя. — Что ты в кость колешь, как копьем!

Дело оказалось не таким сложным, как думалось. Братья могли гордиться собой. Хомский выбросил шприц и флакон в форточку.

— Зачем это тебе? В смысле — подзадержаться? Неужто дома так плохо?

— Надо разобраться кое с кем… Вернусь — потолкуем.

Хомский пошел в туалет, прихватив целлофановый пакет. Укрывшись за фанерной стенкой — там, где совсем недавно восседал покойник, он расправил этот пакет над унитазом, сунул два пальца в рот и вытаращил глаза. Рвота давалась ему с трудом, благо Хомский давно привык ко всем пищевым продуктам и непищевым жидкостям. Наконец, у него получилось. Пшенная каша шлепнулась в пакет, сопровождаемая длинными тягучими нитями. Хомский поднял с колен, протер слезящиеся глаза, вытер губы. Принюхался: переработанным спиртом не пахло. Накануне, готовясь к задуманному, он специально выдерживал пост и почти не прикасался к овсянке.

Воровато озираясь, он положил теплый пакет за пазуху. Пощупал шишку, которая, содержа в себе новокаин, нисколько не болела. Вышел в коридор и подпрыгивающей походкой прошел на лестницу. Там никого не было, и Хомский присел на корточки. Достал пакет, вывалил содержимое себе под ноги, пустую тару проворно затолкал в урну, потеснив гору окурков. Лег рядом и начал стонать.

…Вернувшись в палату уже со свежим диагнозом, он подмигнул уважительно смотревшим на него братьям и пригласил их на разговор.

— Поговорим о покойничке, — Хомский натянул одеяло до подбородка так, что торчала только его безобразная голова. — На кой ляд его понесло в сортир, по-вашему?

Гавриловы немного подумали.

— Дело житейское, — они осторожно пожали плечами. — По нужде — зачем же еще? Покурить…

— Он не курил, — помотал головой Хомский. — И у него был ключ от отдельного сортира. Повторяю вопрос: на кой ляд его туда понесло?

В палате было тепло и солнечно. Сиял календарь с полуголой женщиной, прикнопленный к двери. Эпизодически пролетали неустановленные насекомые. На батарее лежали и сохли носки Хомского: очень заманчивые для полярного Санта-Клауса, которой вполне мог бы, расчувствовавшись, засунуть в каждый по баночке с овсянкой. К сожалению, не сезон.

— Вот черт, — сказал один из Гавриловых — тот, что был ближе к Хомскому.

— Это тебе от новокаина под шкурой такие мысли в голову лезут? — поинтересовался второй. — Может, и нам ширнуться для ума?

Хомский усмехнулся, просунул между колен сцепленные в замок руки. В коридоре топотало вежливое стадо: профессор Рауш-Дедушкин вывел своих питомцев на очередной обход.

— Стало быть, — подвел черту Хомский, — в общем сортире нашему покойничку делать было нечего. Он же брезговал нами! Словно стеночку выстроил вокруг койки. У него даже личный стакан имелся…

— Да нормальный мужик был, — буркнули Гавриловы. — Дозу держал хорошо.

— Свою дозу, — поправил их тот. — Наши бутылочки ему были в тягость. Потому и на ногах стоял, когда мы все уже отключились! Пил бы со всеми овсянку — был бы жив… Может быть. А так — понесло его… И зачем выходить в сортир, ночью-то, даже если он и захотел покурить? Мы же здесь смолили, форточка была открыта. — Он вздохнул: — Давайте-ка, люди добрые, поднапрягите умы. Вдруг чего вспомните? Я сам, — повинился он, — не помню ничего. Рожи, рожи вокруг, а внутри так славно, а дальше — провал. Как отрезало.

Гавриловы горько скривились:

— Что же нам помнить-то? Мы же лежачие, в коридор не ходили…

— Может быть, к нам кто-нибудь заходил… Зашел и увел соседа…

Братья крепко задумались.

— Нет, — сказали они наконец решительно. — Не было такого дела. Пока мы в уме были — не было.

— Эхе-хе, — закряхтел Хомский, расстроенный малыми размерами светлого промежутка. Братья Гавриловы редко оставались в уме надолго, если вообще бывали в нем.

Снаружи послышались шаги. У Хомского было развито безошибочное чутье; он заранее знал, какие шаги означают визит в палату, а какие — просто так, чепуха, по какой-нибудь медицинской ерунде. Он быстро лег и прикрыл глаза. Действительно: дверь отворилась, и вошел Ватников, раздраженно смотревший поверх усов. Хомский не шевельнулся, прикидываясь спящим.

— Хомский, — Ватников церемонно кивнул братьям, нагнулся и потрепал неприятного пациента за плечо. — Просыпайтесь, Хомский. Вы меня звали, я пришел.

Было в его тоне нечто командорское, судьбоносное. Шутки с ним, с Ватниковым, бывали, между прочим, хороши до поры до времени. Озлившись и задавшись целью, он мог здорово напакостить, зацепиться за строчку в диагнозе и обеспечить неугодному долгие, многолетние собеседования с психиатрами. Даже Хомскому такая морока была ни к чему, хотя нельзя сказать, что его сильно пугали подобные перспективы. Больница не тюрьма, а от тюрьмы не зарекайся, и в этой предположительной грядущей тюрьме психиатрический диагноз не помешает. Поэтому в Хомском боролись два чувства: с одной стороны, раскручивать дело к собственной выгоде, а с другой стороны — раскручивать его, быть может, к своей погибели. "Что Бог ни сделает — все к лучшему", — окончательно рассудил Хомский, решив придерживаться выбранной линии действий, и открыл глаза.

— Здравствуйте, — молвил он слабым голосом. — Голова очень болит. И подташнивает.

— Голова болит, — утвердительно кивнул Ватников, любивший при беседах с больными повторять их высказывания подобно эху. — Говорят, вы сильно ушиблись.

— Не то слово. Но мне с вами, доктор, надо потолковать кое о чем другом.

— Кое о чем другом. Изумительно. Я в вашем полном распоряжении.

— Не здесь, — Хомский измученно мотнул головой в сторону братьев.

Ватников несколько опешил: