Шрифт:
— Была, значит, у одного, здоровая такая гуля под ухом…
Переполненный зал умирал от хохота.
А Фокусник ходил и гнул свое:
— Так вот у одного бомжа при вскрытии нашли поросячий хвост на заду, финский ножик и женскую грудь. Он из нее молоко доил и кашу себе варил, от каши и загнулся…
Визг и судороги. В зале дрожал потолок, а люстра тоже, конечно, подрагивала.
— А еще к одной у которой муж в командировке, явился этот… ну, вы его знаете, в первом ряду… мистер Мускул! С Проппером… и Триппером….
Дрожательный паралич.
— И теперь, под конец… знаменитый номер: "Пестрая Лента"!
Ватников вывел бабушку, недавно жевавшую булку. Он распилил ее в ящике пилой и вынул изнутри кроликов, голубей, воздушные шары и розовые букеты. А потом поднырнул рукой, завел ее по локоть в самое сокровенное и с проктологической сноровкой начал тянуть, тянуть и тянуть из бабушки бесконечную пеструю ленту….
Внезапно на сцене откуда-то появился д'Арсонваль. Начмед был красен от ярости:
— Вам никогда не снятся вещие сны? — закричал д'Арсонваль. — Мне вот сегодня приснилось, как вы на сцене фокусничали… вскрывали престарелую женщину и вынимали из нее ленту… Вот! — Начмед метнул в Ивана Павловича бумажный лист, исписанный мелким и противным почерком. — Жалоба на вас! Вы оперировали пожилую особу, которая в годы войны проглотила знамя полка, чтобы оно не досталось врагу. И с тех пор оно так и лежало внутри для чувства объемного насыщения. Вы знамя вынули, и без этой реликвии она теперь жрет в три горла. Она пишет здесь, что отныне это уже — переходящее знамя, и она передает его вам… в пожизненное пользование тем же макаром… Извольте войти в коленно-локтевое положение!
Начмед превратился в Медовчина, засунул руку в карман и начал разматывать бесконечную пеструю ленту, которая складывалась у его ног в кишечные краснознаменные петли…
Оказалось, что Иван Павлович уже давно спит перед заснеженным экраном, а Хомский нашептывает ему утешительные слова, от которых снится уже другое, не столь отталкивающее… Ватников сидит на приеме, в родном диспансере. Он не бесправен, он наделен полномочиями, на него не пишут жалобы и не кричит начмед. К нему явилась на консультацию женщина лет пятидесяти, сиамский близнец, хотя все у нее было одно, в единственном экземпляре. Однако стоило ей заорать на Ивана Павловича, как это самое все удвоилось: и рыло, и его выражение. Она вручила ему слепочек, макет своего рыла, размером с яйцо, и Ватников зачем-то откусил от него, оно было булочкой. Возможно, сей сон был отголоском чего-то реально пережитого…
12
Он проснулся вконец разбитым, и рот был шершав изнутри. Стеная, полез под кровать, за плинтус — боярышника не было. Телевизор был выключен — должно быть, позаботился Хомский.
В голове проигрывались недавние события, которые то ли были, то ли их не было вовсе. В иное время, давно, Иван Павлович назвал бы их конфабуляциями — возможно, ошибочно. Ему явилась плачущая Бронеслава Гоггенморг: "Я проклята, — рыдала она. — Негодяй подучил меня… Я обещала отдаться этому доброму, святому человеку…" "Кому? — допытывался Ватников. — Рауш-Дедушкину?" "Нет, не ему… Зобову…"
— Хомский, — позвал Иван Павлович жалобно.
Но не было и сыщика. Был только Васильев, который стоял в дверях и мрачно смотрел на Ватникова, притоптывая ногой.
Глядя в сторону, заведующий осведомился о самочувствии Ивана Павловича, хотя ответ был очевиден. Ватников мужественно отвечал, что ему лучше, значительно лучше.
— Славно, — Васильев слегка подобрел. — Боюсь, Иван Павлович, что в самом скором времени нам с вами придется что-то решать. Вы лежите очень давно… мы не можем держать вас вечно. Вы сами понимаете. Может быть, мы выпишем вас, вы месяцок побудете дома, а потом мы устроим вас обратно…
— Сюда же? — хрипло спросил Ватников.
Подневольный Васильев отвел глаза.
— Вполне возможно. А может быть, и не сюда… Все зависит от показаний.
— Я понимаю, — сказал Иван Павлович.
Васильев было обрадовался достигнутому пониманию и повернулся, чтобы уйти, но ватниковский вопрос настиг его каленой стрелой:
— Это распоряжение начмеда, не так ли?
Заведующий остановился и вынужденно кивнул.
— Да, Иван Павлович. Но и не только его… Вы знаете, что Медовчин сейчас практически у руля… Боюсь, что его переведут к нам главным. Он просматривает истории болезни, высчитывает койко-дни, вникает во все… — В голосе Васильева проступило уже привычное в последние недели бешенство.
— Хорошо, — покорно сказал Ватников, щадя старого товарища, ибо что тот мог сделать, крепостной холоп? — Мне прямо сейчас собираться?
— Нет-нет, — запротестовал Васильев. — Не торопитесь. Это еще не сегодня, это на днях. Я просто по-дружески, по старой памяти предупредил вас.
— Спасибо, — искренне поблагодарил его доктор.
Когда заведующий ушел, Иван Павлович быстро оделся. Медовчин! Какая дикая, ужасная недальновидность, вопиющая слепота! Пока не поздно, надо идти к нему и выкладывать начистоту голые факты.
Ватников выбрал для этого не самый удачный день, потому что с утра пораньше вся больница стояла на ушах. Прошлым вечером, пока Иван Павлович смотрел телевизор в обществе Хомского, состоялось ЧП, которое он так старательно призывал.
Пьяная санитарка сослепу накормила пшенной кашей труп, и с утра в отделение — да и во всю больницу — полетели молнии, которые метал из морга доктор Величко.
Возмущение патологоанатома не имело границ. Всем и каждому, до кого он дозванивался — Медовчину в том числе — он исступленно орал: