— Надо спешить, — проскрипел сыщик. — Держите себя в рамках, мой дорогой друг. Не надо этой бездумной удали, этого шапкозакидательства… И очень прошу вас: когда разговариваете со мной — не раскрывайте рот. Вы влипнете в какую-нибудь историю.

Иван Павлович, которого еще изрядно пошатывало после вчерашней капельницы, переоделся в выходное платье, взял трость. Он обратил внимание, что Хомский, вечно державший руки в карманах кофты, вытянул ее уже до пят и этим в какой-то мере уподобился настоящему призраку, каких рисуют.

— Академия — крепкий орешек, — рассуждал Хомский. — Это тебе не отдел кадров в сонном королевстве. Там нужен подход и маневр, то есть хитрость.

— Рыться в делах меня точно не пустят, — убежденно отозвался Ватников, спускаясь по лестнице и обессиленно держась за перила.

— Обойдемся без дел. Мы побеседуем с униженными и оскорбленными — такие всегда найдутся.

Вышли не сразу, предварительно заглянув к Бронеславе Виссарионовне. При виде их она встала из-за стола и повернулась спиной. Она глядела в окно, а Ватников, науськиваемый Хомским, безжалостно добивал ее, вколачивал гвозди куда придется:

— Вы поддались ему, но негодяй женат. Можете не отвечать нам… мне. Он обманул вас. Вы служили ему верой и правдой, и даже неправдой. Вы собирали по его указке собачье дерьмо, оставались в администрации на ночь и подло, подло разбрасывали… Женюсь! Вот что сказал вам этот мерзавец. Женюсь, когда усядусь в николаевское кресло. И вы, вы… Вы заманили заслуженного человека, по склеротичности своей падкого на сладкое, на лестницу, к запертой библиотеке… вы наплевали на его труды и доброе сердце… или было иначе? Вы попросили его о помощи, и старый добряк не мог отказать вам в пустяковой операции?…

Гоггенморг не сказала ни слова. При последних обвинениях она взялась за сердце и стала медленно оседать. Иван Павлович проворно подхватил ее, пересадил в кресло и щедро облил водой из графина. Он вышел молча, не требуя признаний — вид этой женщины был красноречивее любых слов.

— Молчит — значит, ответить нечего, — суетился рядом и приговаривал Хомский. — Соглашается…

До Академии было три остановки трамваем; денек выдался неплохой, и сыщики решили прогуляться пешком. Побывали в аптеке. Пока они шли, Хомский снисходительно посвящал Ивана Павловича в тонкости следствия.

— Начальник всегда остается начальником, особенно армейский. Ведь он заведовал кафедрой! Студентки стайками, вы представляете?…

— Это же Военно-Медицинская Академия, — смущенно напомнил ему Ватников.

— Хорошо — курсанты стайками… Тем острее потеря… Это же понижение — не иначе, как за какой-то проступок! Д'Арсонваль молод, честолюбив и абсолютно аморален. Посмотрите, как он использует людей!

— Я вижу, — медленно молвил Ватников, помахивая на ходу тростью и сладостно раздувая ноздри, обоняя ветер, и небо, и землю с водой. — Однако почему так мудрено и хитроумно? Нельзя ли было подловить Николаева на чем-то реальном? Зачем городить огород с санитарной службой… да и собака — что это за собака?

Хомский воздел обвиняющий перст:

— Собака чрезвычайно важна, мой друг! Она обнажает беспробудное пьянство, царящее в вашей богадельне… Она привлекает внимание… В ее реальности возникают сомнения — и хорошо! Смотрите, до чего допился наш контингент, господа проверяющие!

— А смерти? Зобов и Рауш-Дедушкин — к чему это?

— Лишняя смерть никогда не помешает… Что это за больница, где люди мрут на лестницах и в коридорах? Неважно, от чего… Здесь нужен новый руководитель, желательно из служивых, суровый пастырь с железным жезлом! Я даже, любезный, могу порассказать вам о Зобове, — Хомский перешел на таинственный шепот. — Недавно мне удалось побеседовать с ним лично…

— С Зобовым? — у Ватникова упало сердце.

— С ним. Контакт еще слаб, он желает лучшего — контакт желает, не Зобов… но кое-что мне старик успел нашептать… Вы знаете, зачем он поперся на физиотерапию в такую рань? Ему дали талончик! Начмед своей собственной рукой выписал ему талон на совершенно немыслимое время. Несчастный исправно потащился… Скажу еще страшное: от Зобова негодяй и узнал о собаке-волке… Зобов лечился очень давно, времени реализовать сатанинский замысел у начмеда было достаточно. Ему понравилась легенда о Каштанке…

— И где же талончик?

— Пропал, конечно! — с издевкой крикнул Хомский. — Потом, когда вокруг началась суета. И мне понятно, в чьем кармане он пропал. Зобов пришел в пустынный коридор, и там…

Они не заметили за беседой, как добрались до места. Академия молча раскинулась перед ними, неприступная и негостеприимная.

— И там… — в ужасе прошептал впечатлительный Иван Павлович.

— Да, там… — задумчиво проговорил Хомский. — Он умер, уверенный, что видит свою собаку-волка. Он бежал от нее… Что там было такое — именно это нам сейчас и предстоит выяснить. Вы уже слышите этот странный лай собак? Не слышите? Вот это и странно: они не лают… Их нету здесь…