То, что сын из «жаворонка» превратился в «сову», первой заметила Антонина Поликарповна, успевшая за семнадцать лет приспособиться к прихотям сыновьего организма. Каждое утро она ждала в постели, когда сын удостоит подарком отхожее место, потом собирала себя на работу и спускала за сыном, а там и сама писала в стаканчик с каемкой «Ессентуки-1979».

Но вот уже неделю Леня не выходил на утреннюю процедуру, а Антонина Поликарповна, возвращаясь с работы, проникала в квартиру, заткнув нос пальцами, и сразу бегом к окну. Наконец, посреди ночи она высидела приход сына в полудреме. Леня задумчиво мусолил пачку «Мальборо», похожую на дуршлаг и вынутую из домашнего тайника.

— Ты бы лучше своим клиентам дырки в сигаретах делала, — укорил он мать. — А я, между прочим, на черном рынке деньги за них плачу.

— Бросил бы ты курить, сынок, — попросила Антонина Поликарповна.

— Мама, вот взять и бросить курево для меня так же трудно, как рукоблудство.

— Что с тобой случилось, сынок? Где ты бродишь по ночам?

Леня заранее подготовился отвечать на такой вопрос.

— Ты только не удивляйся, — сказал Леня. — Я решил побыть американцем.

— Кем-кем?

— Ну, я решил есть и пить только то, что в принципе ест и пьет американец…

— А что в принципе ест американец?

— В принципе все, — сказал Леня. — Но еще я решил жить по вашингтонскому времени и спать вместе с американцами. Эта потребность у меня временная, но пройти через нее надо.

— А мне что делать? — спросила Антонина Поликарповна. — Тоже американкой становиться, чтобы в квартире не воняло? Или магазин в полночь открывать?

— Мама, ты разве не знаешь, что некоторые люди помнят свои предыдущие жизни и совершают кое-какие поступки рефлекторно? Я, видимо, в предыдущей жизни бегал во двор, а там, как ты знаешь, спускать не надо. Так что потерпи, мам, — сказал Леня и пошел читать «Камасутру» под подушкой и слушать «Голос Америки» перед сном.

А в десять утра по вашингтонскому времени Леню разбудил телефонным звонком Десятое яйцо и напомнил, что сегодня его проводы в армию и Леня с бутылкой портвейна должен поспешить к Десятому яйцу.

Леня собрался уж уходить, но тут услышал позывные любимой передачи и голос из телевизора: «А пойдешь ты, Ваня, за своей невестой в Кощеево царство за тридевять земель…» Все дела были отброшены и забыты, на полтора часа Леня прилип к телевизору. Потом он долго топтался у зеркала, замазывая прыщи пудрой и укладывая чубчик на лоб, пока не раздался звонок в дверь. На пороге стояли Чудин-старший и Ерофей Юрьевич, которых, впрочем, Леня еще не знал и испугался, но уже через две минуты узнал и перетрусил.

— Мамочка моя, — сказал Леня, и пришла Антонина Поликарповна на подмогу.

Говорили-говорили, ругались-ругались, спорили-спорили — все без толку. Антонина Поликарповна предлагала взятку и все забыть, Ерофей Юрьевич требовал вернуть государству награбленное и покаяться в народном суде. Антонина Поликарповна заманивала мясомолочным дефицитом и привилегиями торговых работников, Ерофей Юрьевич хохотал и рассказывал, что в зоопарке живут экзотические животные, которые едят ананасы, но которые очень добрые и делятся с обслуживающим персоналом. Антонина Поликарповна угрожала ответными репрессиями и местью влиятельных знакомых, Ерофей Юрьевич отвечал: «Такие, как вы, мне носки стирают. Сказал: в тюрьму — отрезал. Подлецам там самое место». Антонина Поликарповна жаловалась, что Леню подлецом сделали «время сейчас такое» и школа, а сам он ни в чем не виноват, Ерофей Юрьевич философски замечал, что время не может произвести на свет подлеца, а может только выявить. Антонина Поликарповна умоляла пощадить неполноценного ребенка, к которому даже прохожие обращаются: «Девушка, который час?» — Ерофей Юрьевич настаивал, что ее сын ничем не лучше других неполноценных. «Все преступники неполноценные».

Только Зиновий Аркадьевич и Леня не лезли в разговор и стояли в сторонке, как два понятых, поднятых среди ночи с постели. Чудин-старший до сих пор плохо представлял, почему влип в эту историю, сидя дома и ничего не делая дурного, а Леня случайно обнаружил, что они с Червивиным по ошибке сожгли паспорт Лени, а паспорт Аркадия — вот он, в кармане. «Но ведь у нас без документов даже справок не дают, — утешился Леня, — значит, и в тюрьму не посадят».

Наконец, сообразительная Антонина Поликарповна потребовала привлечь к разговору соучастника Простофила и его родителей, а Леня сказал, что Простофил сейчас на проводах в армию Никиты Чертикова.

— Небось уже пьяный?

Отправились вчетвером на проводы, но без бутылки, увлекаемые Ерофеем Юрьевичем, продолжая браниться и спорить об Уголовном кодексе. Когда пришли, у Десятого яйца стоял дым коромыслом и шла нешуточная гульба.

— Пей, — говорили Никите Простофил и Сени. — Может, последний раз закладываешь. Пришибут тебя в Афгане или еще в какой дружественной стране.

— Нет, — отвечал Никита — Весь наш набор идет в Куросмыслов. Я связистом буду, потому что могу конденсатор от паяльника отличить. Меня сам генерал спросил: знаешь, чем отличается? — знаю, говорю…

— Тогда не пей — нам больше достанется, — скалилась дворовая шпана.

Ерофей Петрович сел за стол без приглашения, бросив оробевших остальных в дверях, и спросил Простофила:

— Поговорим?

— Потрепемся, — предложил Простофил. — О чем-нибудь приятном.

— Умная у тебя, говорят, голова, когда трезвый, — сказал снабженец. — И волос на ней много.

— Зато у тебя, как народная тропа к Пушкину, — ответил дерзкий Простофил.

— Признаешь, выходит, авторство затеи? — спросил снабженец.