— А меня это спросят?

— Обязательно.

— Сто сорок семь миллионов человек.

— А что делали остальные?

— Остальные — дети неразумные и уголовники бесправные.

— А сколько состоялось открытых партийных собраний?

— Четыреста пятьдесят тысяч, по сорок коммунистов на одно собрание.

— Каким потоком шли письма советских людей в Конституционную комиссию?

— Нескончаемым, — говорила Победа. — Вот таким, — и, прижавшись к Аркадию, губами устраивала нескончаемый поток поцелуев, заставляя рот Аркадия регистрировать их и отвечать.

Любовь настигала их в самый разгар Октябрьского вооруженного восстания, и как апофеоз зубрежки законов Ньютона, и перед вопросом «Положительный герой советской литературы», и даже к вручению аттестатов зрелости они опоздали опять-таки по любовной прихоти. И весь июнь любовь сопровождал дождь, который никогда не приходил татарином, а ждал их настроения, не барабанил по подоконнику, как ревнивый муж в запертую дверь, а оповещал о себе редкой капелью, похожей на звонки человека, стесняющегося навязывать свое общество. Такому дождю приятно распахнуть окно и подставить ладони, под таким дождем хочется думать о приятном, добивая мысль по капле, в такой дождь Аркадий и Победа, оставшись без пустой квартиры и лесной травы, спешили к глубокому старику, промокшие до нитки и счастливые до зависти прохожих под зонтиками. Победа, изнемогая без любви, говорила, что готова лететь в аэропорт и взять билет на ближайший рейс, лишь бы поскорей увидеть солнце в небе, но потом вспоминала с грустью, что самолет — не спальный вагон, а скорее, вагон электрички. Аркадий же и Макар Евграфович вели аполитичные разговоры под вздохи девушки.

Как-то юноша, знавший очень много, поведал глубокому старику о колонизации Америки, и Макар Евграфович нашел много сходного со строительством социализма в Российской империи.

— Не кажется ли вам, молодой человек, что государство в лице блока коммунистов и беспартийных коммунистов выступило по отношению к народу подобно английским переселенцам? Племя рабочих загнало в резервации заводов и барачных поселков, а племя крестьян вернуло крепостному праву. Удивительно, как до сих пор не возникла пословица: «Вот тебе, внучек, и декрет о земле».

— Это еще гуманный подход, — заступился за коммунистов Аркадий. — В Тасмании вырезали всех аборигенов.

— Замолчи, — прошептала Победа, — я не хочу стать невестой декабриста, троцкиста и зиновьевца.

— Разве у нас коммунисты не могут в любой момент уничтожить остатки народа? — спросил глубокий старик. — А на пустоту пространства позовут коммунистов из других стран или заселят угнетенными южноамериканцами. Представьте себе: танец зулусов в вологодских лесах!

— Но зачем же вы поддержали их в гражданской войне? — удивился Аркадий.

— По чистой случайности, — ответил Макар Евграфович. — Увидел случайно большевика, который, выходя из туалета, случайно вымыл руки, и решил, что будущее за пролетариатом. Моя жизнь — это цепь случайностей, лишенных рассудка и любви, потому что у богини, которая любила прясть нить моей жизни, отобрали пряжу и послали забивать сваи.

— Но я-то еще не растерял всех надежд, — сказал Аркадий, — я придумал теорию вырождаемости родов: то, что накапливают могучие родоначальники, не в силах сберечь ослабевшие потомки. Спившихся рабовладельцев победили феодалы, изнежившихся феодалов растоптали оборотистые буржуа, а зажравшихся буржуев взяли за глотку родоначальники партийных ячеек, и точку тут ставить рано.

— Это не вы придумали, — сказал глубокий старец, — эта идея ерства, как хлебная корка.

— Может быть, — сказал Аркадий, — но додумался сам. Ведь все свежее — это попавшее под дождь черствое.

— Ах, Аркадий, — вмешалась Победа, — отчего у тебя такие голубые глаза?

— От мамы.

— А отчего у тебя такие холодные руки?

— Оттого, что вся кровь в голове.

— А отчего у тебя такие мягкие губы?

— Оттого, что тебе так хочется.

— Да ну вас! — обиделся Макар Евграфович неожиданной помехе диспуту.

— Просто мы еще свежие, а вы уже черствый, — сказала Победа.

— Пусть я буду черствый, но под дождь не пойду, — ответил глубокий старик.

— Ну дайте хоть ключ от дворницкой…

Когда Никита Чертиков ушел в армию, под его окнами три дня выла дворняга по кличке Дряньская Жучка, требуя ласки и песен про дельфинов. «Все ж не уберегся Десятое яйцо, — решили пенсионеры. — Попался-таки на Афганистан». Но через месяц прилетела из Куросмыслова весточка-фотография, на которой Десятое яйцо стоял с кирпичом в руке, и на обороте — подпись: «Новобранец Чертиков при закладке полевого штаба. Июнь, 1982 г.» — и факсимильная подпись Чертикова, выглядевшая так:

— иков

Дряньская Жучка понюхала фотографию, успокоилась и на радостях ощетинилась, за что ее чуть не прибили.

А бедному Чугунову, погрязшему в райкомовских заботах, тем временем Чугуновой-мамой второй раз было строго указано на невнимание к собственным детям и занятия черт-те чем.

— По милости «черт-те чем» ты живешь в пятикомнатной квартире, а не на помойке с воронами, — огрызнулся Василий Панкратьевич.

Но узнав, что его дочь спуталась с каким-то парнем крепче чугуновских рубашек в стиральной машине, узнав от сына эпохи и собственного сына, с каким именно парнем и прочие ему неприятные детали (внутренняя дума Чугунова: «Он… мою дочь! Может, он и в самом меня хочет вы…?!»), Василий Панкратьевич решил употребить отцовско-партийную власть. Победу запер дома, как восточную красавицу, повелев упражняться к экзаменам в университет и приставив к входной двери сторожа-телохранителя из хозяйственного отдела райкома, сам выбрал денек посвободней и поехал в министерство, где работал Зиновий Афанасьевич Чудин, не прямо к отцу Аркадия, а через министра, и поскольку Василий Панкратьевич был из тех руководителей, кто действовал кнутом, то с собой он взял только два пряника — для себя и для министра. Этот пряник был обязательный элемент в его работе: как валидол в кармане сердечника, как родинка на теле, как дырочка в пляжной кабинке для переодеваний, как программа «Время» в двадцать один ноль-ноль.