Дженоб смотрел на мою семью и, наверное, удивлялся, зачем он все это рассказывает. И все же, он продолжил, видя в их глазах такой неуместный сейчас интерес к его истории — к истории одного из древнейших существ на земле.

— Много лет назад я узнал, что есть люди, кровь которых имеет немного иной состав, чем у всех остальных. Они ничем не отличаются внешне, но для нас их кровь целебна. Ты, Ярослав, являешься лишь носителем гена, что вызывает эту особенность, и я очень долго ждал, пока у тебя родится ребенок, в крови которого проявятся нужные мне свойства.

— А что будет с моей дочерью потом? — спросил отец с дрожью. — Она выживет после… использования?

— Не знаю, и, если честно, — Дженоб встряхнул головой, — мне на это плевать. Ты знал, на что шел, теперь жалеть поздно.

— Я не…

— Хватит! — В старике вскипела ярость. Он очень устал от бесконечного ожидания, от непозволительной для себя злости, от того презрения, которое испытывал к Ярославу Снегову, — человеку, который отдал самое ценное взамен на глупые бумажки, и ему было невыносимо жаль, что придется ждать еще около двадцати лет, пока моя кровь созреет для… использования.

— Я сказал, что заберу ее, и сделаю это! Но не сейчас — когда придет время. Если она выживет — то вернется, хотя не советую поддаваться иллюзиям. А если нет… — Он помолчал, будто думая, стоит ли тратить время на утешение этих мерзких людей, — … у вас очаровательная старшая дочь и сын — очень похожи на мать. — Он холодно улыбнулся, но его комплимент не был воспринят.

— А что нам делать все эти годы? — впервые вступила в разговор Лидия, моя тетя, единственная, у кого получалось хоть как-то бороться со страхом перед этим монстром. — Как смотреть в глаза девочки и знать, что она станет уплатой долга?

— О, я уверен, об этом стоит спросить Ярослава — у него было достаточно времени, чтобы обдумать это, — старик откровенно насмехался, — А насчет того, что делать… Кормите вовремя, болеть не давайте, и следите, чтоб спала много. Остальное для меня не имеет значения.

Дженоб поставил на стол нетронутый бокал с вином, обернулся, собираясь идти, но потом, как будто вспомнив о чем-то, добавил:

— Дважды в год к вашей дочери будет наведываться мой сын. Он будет проверять состав ее крови и определит момент ее готовности. Когда он будет приходить, оставляйте его наедине с дочерью на один час и никогда не спрашивайте, что с ней случилось за это время. А если будет рассказывать сама — обрывайте на полуслове. Ясно?

Вот так я и стала чем-то вроде вещи, взятой в долг — неудобно, и со временем надо вернуть. Мне предстояло жить, не подозревая о своей ужасной судьбе. Хотя как я могла не подозревать, если в моей жизни был он… это чудовище в человеческом обличии.

— А как выглядит ваш сын? Как мы его узнаем?

Дженоб улыбнулся — все понимали, что вопрос очень глупый.

— Скажем так, при взгляде на него вы захотите упасть на колени.

И он не преувеличивал, поскольку так и случилось.

** ** **

Наконец, в моем мире все встало на свои места. На все мучавшие меня столько лет вопросы были найдены ответы.

Наконец-то я поняла причину всеобщего ко мне равнодушия — они знали, что однажды за мной придут, и не хотели привязываться. Вот почему никто не обращал внимания на мои слезы, вот почему никто не любил меня. Они, наверное, с первых же дней даже старались не думать обо мне, как о родной. Воспринимали меня лишь как плату. Так было проще.

Наконец, я поняла, почему так часто видела ненависть в их глазах. Я всегда находилась рядом, живое напоминание их вины передо мной, терзавшее их муками совести тем более ужасными, что они не в силах были что-либо изменить. За эту муку они меня так и ненавидели, за это постоянно кричали и наказывали за малейший проступок. За свою вину. За то, что продали родную дочь.

Выходит, я с самого рождения принадлежу семье Дженоба. Я, фактически, их собственность! За мной следили, приглядывали, берегли… ценное лекарство.

Меня осенила последняя догадка. Я скоро умру. Отдам свою кровь той, что ждала ее веками. И она выздоровеет, выпив меня досуха. Сердце болезненно сжалось, и неожиданно меня захлестнуло страстное желание жить. Пожить еще хоть немного… сколько получится.

Я встала из-за стола и посмотрела на лица абсолютно чужих мне людей. Мне хотелось бы увидеть раскаяние, сожаление, боль… Но все, что я смогла разглядеть, это то, до какой же степени они боялись своих кредиторов.

Бежать! Бежать, не оглядываясь, как можно дальше и как можно скорее. И что бы ни ждало меня на этом пути — нищета, голод, мучения — это не могло быть хуже того, что было неизбежно, если я смирюсь.

Обрести свободу… Ведь это то, чего у меня не было никогда. А что может быть лучше, чем выбирать самой, как жить и …жить ли вообще?

** ** **

Мне всегда казалось, что времени много. Что оно разливается передо мной безбрежным океаном, уходя за невидимый горизонт. Что оно растягивается подобно мягкой и тонкой резинке и способно дотянуться так далеко, как мне хочется, …и еще дальше… Но тогда, слушая стук часов в своей комнате, я впервые ощутила, как равнодушная судьба отрезала целые минуты, выбрасывала целые четверти часа из моей короткой, до ужаса короткой, жизни. Теперь каждое мгновение имело значение. Мне хотелось жить.