Минута-другая — и выравнивается, смыкается ил над погруженным в него телом. Все. Как не было сержанта. И не найти его тела ни врагу, ни нам.

— После войны приеду… Руками всё разрою… Найду… Не оставлю в немецкой земле. В Тамбов отвезу, на родину! — кричит во все горло Леша; он подоспел к нам на подмогу.

Зажмурившись, он подымается по склону, выволакивая из грязи пудовые сапоги, и не замечает, что одна пола шинели выпросталась из-за пояса, тонет в грязи, тянет его назад. Шатаясь из стороны в сторону, он идет, как слепой, не к своему окопчику, а куда-то в сторону.

— Лешка, бисова душа! К немцам, что ли, собрался? — кричит ему вдогон Микола.

И только тогда Леша, вздрогнув, резко сворачивает вправо.

Проходит не меньше часа. Схлынуло возбуждение первых после боя минут, когда и трех метров не пройдешь шагом, все бегом, бегом, когда тебя колотит нервный озноб, когда и слова не скажешь тихо — кричишь и смеешься во все горло по каждому поводу и без повода.

Одной малой саперной лопаткой углубляем окоп на, троих. Мы теперь обосновались на гребне ската. Овраг остался далеко внизу.

Пулеметная очередь. Фашисты опять пытаются перебежать из лощины в непоражаемое нашим «Дегтяревым» пространство под обрывом.

Леша схватил винтовку и пополз по мелкому, пока еще только на глубину штыка отрытому ходу сообщения на запасную позицию. Один за другим прогремели оттуда его выстрелы. Он расстрелял две обоймы, вернулся, молча взял у меня из рук лопату и с прежним ожесточением принялся копать землю.

Подойти к нам трудно: три бойца, воевавшие с сорок первого года, с пулеметом, в умело отрытом окопе могут постоять за себя.

А вот хлеба у нас нет; ребята тоже не ели вторые сутки.

Пожалуй, прошло не меньше часа, а противник молчит. И в самом деле — к чему идти на риск, когда рядом шоссе, по которому вот-вот может проследовать какая-нибудь воинская часть? Достаточно остановить танк или повернуть пушку, попросить у проезжих помощи, и от самого умелого, лихого пулеметного расчета через несколько минут останется мокрое место.

Но Микола, тоже удивленный тем, что шоссе стало пустынным и тихим, высказывает предположение: «Наверно, шоссе стало непроезжим после налета штурмовиков; до сих пор вдали торчат подбитые машины».

— А як вы попали в такую передрягу, товарищ майор?. — спрашивает Микола во время затишья.

Их историю я уже знаю. Усиленный стрелковый взвод несколько дней назад перекрыл шоссе в десятке километров отсюда, чтобы задержать фашистов, наседавших с тыла, и дать возможность своему полку оторваться от противника. Кругом простирались болота и минные поля, пройти гитлеровцы могли только по шоссе, точнее говоря — по телам бойцов взвода, занявшего здесь оборону. Взвод решил боевую задачу — он держался с рассвета до темна. Ночью уцелевшие бойцы отступили. А к утру их заметили, и вот с утра пулеметчики начали свой последний бой.

Остальное я слышал, видел, знаю: «Ахтунг! Ахтунг! Ахтунг!» — пальба пулеметов, овраг — и вот мы вместе в окопе.

Да, надо ответить на вопрос, как я попал в эту передрягу. Пытливо смотрят на меня солдаты. Почему молчит майор? Непонятно.

Сказать им правду? — Но можно ли ее доверить случайным людям? Я же совсем не знаю их. Не знаю? Это кто же случайные люди? Пулеметчики? Герой-сержант, лежащий на дне ручья под илом? Характеристики нет? Листка по учету кадров? Где же еще проверяется верность воинскому долгу, верность Родине, как не в бою? Да еще в таком бою, где будь ты героем, будь трусом — никто ничего о тебе не узнает. Ведь совершенно ясно — случайные или не случайные люди рядом с тобой.

Я рассказал все и даже немецкие карты показал.

— Ну, ну, что же дальше? — допытывается Леша после того, как он отвлекся — высматривал какое-то движение у противника. Звучит выстрел, другой, и опять возле меня блестят его возбужденные глаза. — А потом как? А оттуда куда?

— Як в сказке, — басит Микола, когда я заканчиваю рассказ.

Это для Миколы-то сказка? Я смеюсь. У него таких сказок в неделю — семь. Он косится на мои сапоги.

— Товарищ майор, а не снять вам чеботы? Растереть бы ноги. Мы это мигом, а?

Я не прочь, но мешают фольксштурмовцы.

Темнеет, и они оживляются, становятся все нахальнее, назойливее. Чаще и чаще приходится вести огонь, все меньше остается патронов, пустеют, легчают вещевые мешки.

Продержаться бы еще час-полтора, а в сумерках можно будет начать отход. Но противник тоже понимает это. Вот и стрельба теперь чаще, да и темноты не будет там, где она нам нужна, — началась опасная иллюминация. Зажглись пока еще бледные комочки ракет.

Несколько минут, глубоко задумавшись, лежит Микола на бруствере, не обращая внимания на стрельбу. Глаза его смотрят куда то дальше немецких позиций.