Звезды, звезды, звезды в черном небе. Тихо. Спокойно. Темно. Никто не видит меня. Я никого не вижу. Вот-вот слипнутся веки.

В магазине автомата не осталось ни одного патрона, Но все-таки решаю автомат не бросать. Какой же солдат ходит сейчас без оружия? Одна немецкая шинель от подозрений не спасет…

Сажусь. Гляжу на яркие звезды в черной голубизне. Куда же идти?

Разве по азимуту? Вспомнил учителя астрономии в выпускном классе. Целый год на каждом уроке долбил он нам про азимут. Кажется, что и сейчас слышу его скрипучий голос: «Азимутом называется…» Мы, его самого называли «Азимут».

Звезды пригодятся сегодня. Они уже не раз помогали мне на войне. Даже подмигивали: держись, дескать, парень, выведем!

Погоня гнала меня на восток. Это хорошо, все ближе к нашему штабу. Надо только взять немного севернее. Вон на ту яркую далекую звездочку. Она как раз светится на северо-восток от Полярной звезды. Как раз по моему азимуту… Что значит передохнуть немного! Все становится на свое место.

Идти полями не хватает сил. Пойду не по самому шоссе, а по его обочине. Ночью шоссе совсем пустынное, а в случае чего — я ведь обер-ефрейтор.

Резкий пушечный выстрел разом меняет все мои планы.

Обочина шоссе покрыта промерзшими лужицами. Сухой ледок хрустит под ногами. Пробую ступать осторожно, но все равно каждый шаг сопровождается стуком и треском.

А зачем мне, обер-ефрейтору, идти крадучись? Грохаю каблуками, с трестом ломаю ледок, нарочно наступаю на кучи хвороста, лежащие на обочине шоссе. И внезапно все эти шорохи и похрустыванья заглушает разрыв снаряда где-то за моей спиной. Меня мало интересует, где разорвался снаряд, о я отчетливо видел отблеск выстрела: до нашей батареи не дальше трех-четырех километров, и она находится не в том направлении, куда я двигаюсь по азимуту, а значительно южнее. Наши рядом!

Шоссе продолжает идти строго на восток. Видимо, те, кто его прокладывал, мало считались с моим азимутом. Но кто же знал, что мне нужно резко менять направление на юг: именно на юге, в нескольких километрах от меня находится наша советская батарея.

Приходится, как это ни тяжело, покинуть шоссе. К нему подходит какая-то рощица; углубляюсь в не с опаской: оттуда все время раздается какой-то странный гул.

Хотел было даже повернуть назад, но любопытство превозмогло мои, опасения: что же все-таки за неровный гул, — в котором чудится то скрип, то какое-то могучее шуршание, то скрежет, то глухие удары? Казалось, где-то в роще или за нею волокут что-то громоздкое и нескончаемое, затем бросают оземь, потом волокут дальше.

Рощица оказалась довольно редкой, вот уже светлеют просветы в ней, я выхожу на ее опушку и убеждаюсь, что стою на берегу широкой реки.

Широкая, полноводная река течет в нескольких шагах от меня. Со скрежетом и треском, сталкиваясь и наползая друг на друга, плывут мимо ледяные глыбы.

Припадаю ртом к воде, не отрываясь, пока не начинает казаться, что больше уже никогда не захочется ни пить, ни есть.

Пламя пушечных выстрелов ударило мне в глаза, едва поднялся на ноги. Да и время между выстрелами и разрывами подтвердило мой расчет. До огневой позиции рукой подать, всего в каких-то двух километрах от меня наши орудия. Вот они, бьют прямой наводкой… Снаряды ложатся за рощей, может быть, на шоссе, по которому я прошел.

Берег пуст. Рискнуть сейчас и переправиться в ледоход? Утром буду у своих. А там первой же машиной доберусь до штаба.

Подбираю длинную жердь, отталкиваюсь от берега и прыгаю на ближайшую льдину. Перехожу на другую, приставшую к ней, перепрыгиваю на третью, и она трется, крошась у края, а дальше… дальше прыгать некуда. То, чего не видно с берега, грозно открывается здесь. Расстояние между льдинами так быстро увеличивается, что до соседней никак не до тянуться жердью. Ноги слушаются плохо, скользят по шаткому, крутящемуся льду, Податься назад? Так же рискованно, как идти вперед. Поглубже прячу пистолет за пояс, с разбегу прыгаю на ближайшую ледяную плиту, срываюсь с нее и по пояс погружаюсь в воду.

Цепляясь одеревеневшими пальцами за ледяную кромку, с трудом выбираюсь обратно Пока растираю застывшие руки, не гляжу на реку. А тем временем моя льдина попадает в затор, и ее притирает и берегу. Без жерди перепрыгиваю с льдины на льдину и снова схожу на проклятый западный берег.

Да, утонуть в этом белом крошеве нетрудно, переправиться невозможно. Ведь вот километр какой-то, а одолеть его нельзя. То-то немцы и не охраняют берег. Эх, плот бы какой-нибудь! Но что поделаешь, ухожу на восток вверх пс течению.

Миную лесок, прохожу полем — ни души. Кроме гулкого ледохода, не слышно ни звука. Что ж это все таки за река?

Вдруг спокойный негромкий голос, словно легким порывом ветерка брошенный мне в лицо, заставляет вздрогнуть:

— Вольке?

Сначала я только удивился. Что такое? Откуда? Снова доносится вкрадчивый голос:

— Вольке!

Еще шаг — и я наступил бы на голову немецкому солдату. Торчит у самых моих ног, как поганый гриб, немецкая каска.

Оружие, оружие у него где? Вот он, торчит из окопа ствол винтовки. «Не успеет выстрелить», — решаю я и тихо взвожу курок пистолета.