Клеопатра и ее спутники потянули за обе веревки — она и Ирас за одну, Гефестион и Хармиона за другую. Должно быть, Антоний привязал веревки к рукам, потому что Клеопатра слышала, как он перебирает ногами по стене, карабкаясь наверх. Антоний кричал, чтобы они продолжали тащить, потому что он умирает, и если они не поспешат, то он умрет в одиночестве. Клеопатра слышала, как завывают слуги. Их господин собрал остатки сил, чтобы умереть рядом с царицей.

Клеопатра вкладывала в работу всю силу, хотя руки ее саднили, а голова гудела. Слуги вопили, умоляя не дать их господину упасть, заклиная царицу и ее близких быть сильными. «Антоний умирает, он должен увидеть царицу прежде, чем отправится к богам! Таково его последнее желание!» Дважды они чуть не выпустили веревку. Ладони Хармионы кровоточили. Хотя Гефестион и Ирас вели жизнь, не требующую физических сил, они были все же сильнее женщин. Но Антоний весил столько же, сколько оба евнуха, вместе взятые. Клеопатра крикнула, чтобы он держался, что они уже почти втянули его.

К стене прислонили лестницу. Две женщины и старый евнух крепче ухватились за веревки, в то время как Ирас влез наверх и схватил Антония, чтобы тот забрался на окно. Антоний с трудом удержался на карнизе, а Ирас помог ему перебросить ноги внутрь и поставить их на верхнюю ступеньку. Шаг за шагом Антоний спустился вниз, стеная от боли. Ноги его наконец коснулись пола, и он рухнул в объятия Клеопатры. Гефестион помог царице перенести мужа на ложе. Император все еще был облачен в доспехи.

Клеопатра осмотрела его тело и обнаружила широкую рану на животе. По алым пятнам на его одежде, теле, на стенах и на лестнице она поняла, что он потерял уже очень много крови.

Взяв его лицо в ладони, Клеопатра заглянула ему в глаза и всхлипнула:

— О муж мой, любовь моя, господин мой, я убила тебя!

— Ты просто помогла старому солдату умереть.

Антоний улыбнулся, и Клеопатре подумалось, что он, быть может, уже не чувствует боли.

— Дай мне немного вина, хорошо?

Он произнес это небрежно, как будто просто только что пришел из боя и хотел выпить.

— Что ты наделал?! Милый мой, я просто хотела, чтобы мы убежали вместе. Я молилась, чтобы ты прозрел истину сквозь мою ложь!

Клеопатра помогла ему освободиться от кирасы и положила голову ему на грудь. Его кожаная туника была влажной и пахла солью и металлом — так пахнет кровь.

— Когда мне сказали, что ты мертва, я снова стал умолять Эроса убить меня, но он обратил свой меч против себя. Понадобилась отвага слуги и ложь женщины, чтобы я решился уйти из жизни.

— Потому что ты любишь жизнь, счастье мое, а не потому, что у тебя не хватало храбрости.

Клеопатра взяла у Хармионы кубок с вином и поднесла его к губам Антония. Ирас приподнял голову полководца, чтобы тот мог выпить. Младший евнух плакал, пытаясь спрятать лицо. Клеопатра повернулась к Гефестиону:

— Осмотри его рану и скажи, что можно сделать.

Антоний поднял руку, останавливая Гефестиона, и с мольбой посмотрел на Клеопатру.

— У нас осталось несколько мгновений. Выпей со мной, как будто мы здесь одни и у нас нет других забот, кроме удовольствия.

Трясущимися руками Клеопатра поднесла кубок ко рту и отпила глоток. Антоний смотрел на нее, вздрагивая от боли, но глаза его оставались ясными.

— Вот так, — промолвил он. — А теперь дай мне еще. Ты же знаешь, как я люблю хорошее вино.

Она не выдержала, разодрала одежды, оторвала кусок от своего белого платья и закрыла его рану.

— Позволь мне помочь тебе, — рыдала она, разглаживая лоскут и видя, как он пропитывается кровью.

Она не могла смотреть, как жизнь утекает из тела Антония, и потому отбросила ткань в сторону и попыталась зажать рану руками. Но, понимая, что причиняет ему боль, она позволила ему отвести ее ладони прочь. Соприкоснувшись руками, они оба почувствовали на пальцах теплую кровь.

— Мой телохранитель отнес мой окровавленный меч Октавиану. Моя смерть даст тебе возможность вести переговоры.

Клеопатра вновь поднесла к его губам кубок, потому что не хотела ничего слышать ни о смерти, ни об Октавиане. Закрыв глаза, он отпил чуть-чуть и с усилием проглотил.

— Я мог бы умереть вдали от тебя, пронзенный мечом какого-нибудь низкого иноземца. Но так лучше. Так я смогу унести твой образ с собой в обитель богов.

Клеопатра не хотела, чтобы он успокаивал ее. Она хотела, чтобы он жил. Она снова принялась рвать свою одежду, надеясь, что сможет наложить какую-нибудь волшебную повязку. Она молила его:

— Не сдавайся так быстро, император. Позволь мне помочь тебе.

Антоний вновь остановил ее и притянул к себе, зарывшись губами в ее волосы.

— Счастливейшие времена, — прошептал он, и ее тело обмякло от его горячего дыхания.

Так она лежала, чувствуя, как его теплые губы касаются ее уха, — до тех пор, пока он вдруг не выпустил ее руку.

Клеопатра только теперь осознала, что никогда прежде не ведала истинной скорби, даже после гибели Цезаря, ибо теперь горе обрушилось на нее с небывалой жестокостью. Она и раньше видела смерть и всегда оставалась спокойной. Но теперь, когда ей как никогда в жизни требовалась собранность, горе заполонило ее, и она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала, как Антоний покидает ее, как будто бы и впрямь он уходит прочь. Она пыталась уцепиться за его призрак, но он исчез слишком быстро, и ей показалось, что он смеется, но не над ней, а над кем-то другим. Клеопатре подумалось: «Быть может, это Цезарь пришел за своим командующим конницей и они вместе хохочут над какой-то шуткой? Или же Антоний так скоро узрел все прелести смерти?»